Книга Грязный Цербер, страница 52 – Виктория Сталь

Герман вышел из-за ширмы. Эля не видела его, она лежала лицом к стене, закутавшись в одеяло, но чувствовала. Он стоял в трёх шагах, как всегда. Смотрел. Имплант пищал, она слышала этот звук даже сквозь пульсирующий шум в ушах.

— Ты заболела, — сказал он. Не спросил. Констатировал.

— Я не болею. Я никогда не болею.

— Твоя кожа бледная. Губы серые. Ты дрожишь. Это не «ничего».

Эля хотела ответить, что-нибудь колючее, унизительное, в своём обычном стиле, но язык не слушался. Слова путались. Мысли расползались, как мокрый картон. Она вдруг поняла, что не может вспомнить, какой сегодня день. Вторник? Среда? Сколько дней до Романова, два или три?

— Который час? — спросила она заплетающимся языком.

— Полдень.

— А день? Какой сегодня день?

— Четверг.

Четверг. До понедельника три дня. Три дня, и приедет Романов. А она лежит здесь, дрожит под одеялом и не может связать двух слов. От этой мысли ей стало так страшно, что она засмеялась, коротким, лающим смехом, похожим на всхлип.

— Замечательно. Просто замечательно. Я заболела. Три дня до свадьбы. А я заболела.

Он ничего не ответил. Она услышала, как он отошёл, шаги к двери, скрип петель.

— Ты куда? — она резко повернулась, и комната поплыла перед глазами. Стены качнулись, потолок завертелся. Она вцепилась в край матраса, чтобы не упасть.

— За Мартой.

— Не надо. Я не хочу, чтобы она видела меня такой.

— Ей придётся. Тебе нужен врач.

— Врача нет. Ты забыл? Мы в клетке. В клетке не бывает врачей.

Он остановился в дверях. Эля видела его силуэт, размытый, двоящийся. Два цербера стояли в проёме, и оба смотрели на неё. У обоих пульсировали красные огоньки имплантов на шее. Или это у неё двоилось в глазах?

— Тогда я сам, — сказал он и закрыл дверь.

Он остался. Не ушёл. Не позвал Марту. Вместо этого он скрылся за ширмой и через минуту вернулся с миской воды и чистым полотенцем, тем самым, которое Марта оставляла ему для мытья у чёрного хода. Эля смотрела на него сквозь пелену жара и не могла понять: это происходит на самом деле или ей снится очередной кошмар? Он, цербер, пёс в наморднике, стоял над ней с миской воды, будто сиделка.

— Повернись, — сказал он.

— Зачем?

— Я сделаю компресс. Тебе нужно сбить жар.

— Ты не умеешь.

— Умею.

Она не стала спорить, сил не было. Повернулась на спину, закрыла глаза. Холодная ткань легла на лоб. Эля вздрогнула, холод обжёг, но это было приятно. Почти хорошо. Она выдохнула и позволила себе расслабиться, самую малость, на грани между сном и явью.

_____

Время потекло странно.

Минуты растягивались в часы, часы сжимались в секунды. Она то проваливалась в забытьё, то выныривала обратно. Ей казалось, что она в отцовском доме, в своей детской, с белыми шторами и голубятней за окном. Отец сидел у её кровати и читал вслух книгу, что-то про корабли и дальние страны. Его голос был тёплым, успокаивающим. «Папа, — хотела сказать она, — папа, не уходи». Но слова не слушались.

— Папа... — прошептала она в бреду. — Не уходи... пожалуйста...

Герман замер. Он стоял над ней с мокрым полотенцем в руке и смотрел на её лицо, искажённое жаром, но беззащитное. Она звала отца. Того, кого больше не было. Того, кто не мог прийти.

Он знал это чувство.

Семь лет назад, после того как его лицо превратили в месиво, он лежал в подвале заброшенного дома и умирал. Инфекция, жар, галлюцинации, всё, как у неё сейчас. И рядом никого не было. Он звал, но никто не пришёл. Он умирал в одиночестве, и это одиночество было хуже боли. Он выжил тогда, сам, чудом. Но запомнил.