Книга Грязный Цербер, страница 34 – Виктория Сталь

Ответ был простым. И он ненавидел этот ответ.

Потому что она была первой за семь лет, кто посмотрел на него, не на шрамы, не на намордник, не на пустые глаза, а на него самого. Кто не боялся приказывать. Кто злился, ненавидел, презирал, но не отводил взгляд. Кто был достойным противником.

Он не хотел её. Он уважал её.

Но его тело не видело разницы.

И это было проклятием. Его личным адом. Его крестом.

Герман закрыл глаза. Имплант пискнул, предупреждение. Мысли снова свернули в опасное русло. Он заставил себя думать о деле. О том, как решить проблему с запахом.

И решение было.

_____

На следующее утро, когда истекли его пятнадцать минут, он не вернулся сразу в комнату. Он спустился на кухню, где Марта уже гремела кастрюлями, и встал в дверях.

Она вздрогнула, увидев его. Церберы никогда не заходили на кухню.

— Мне нужна вода, — сказал он глухо. — Холодная. И мыло. И полотенце. До начала увольнительных. Каждый раз.

Марта смотрела на него во все глаза.

— Зачем?

— Чтобы мыться. Перед входом в комнату. Чтобы не нести запах.

Она поняла. Кивнула, быстро, испуганно.

— Я буду оставлять ведро у чёрного хода. И мыло. И старое полотенце.

— Хорошо.

Он развернулся и ушёл, не сказав больше ни слова. Марта стояла, прижав руку к груди, и смотрела ему в спину. Ей вдруг стало ясно: этот цербер был не таким, как другие. Он заботился. Не о себе, о ней. О девчонке, которая была его пленницей. Которая ненавидела его и приказывала стоять на коленях.

«Бедные дети», подумала Марта не в первый раз. «Они ещё не знают, во что ввязались. Но узнают. Обязательно узнают».

_____

В тот же день Эля, сидя у окна, заметила перемену. Запаха не было. Совсем. Только лаванда. Только дождь. Только его дыхание.

Она ничего не сказала. Но отметила про себя: он решил проблему. Быстро. Эффективно. Как и обещал.

Пёс становился всё более полезным.

Или всё более опасным.

Она пока не знала. Но собиралась выяснить.

Дожди кончились.

Октябрь в этом году был переменчивым: три дня лило без остановки, а на четвёртый небо очистилось, будто кто-то протёр грязное стекло. Солнце, бледное, низкое, уже почти зимнее, заливало комнату светом, и от этого она казалась ещё более пустой. Свет безжалостно выставлял напоказ каждую трещину на потолке, каждую царапину на полу, каждую пылинку, танцующую в воздухе.

Эля сидела на подоконнике.

Это было её место. Её пост. Её единственное окно в мир, заколоченное наглухо, но всё ещё окно. Она сидела здесь часами, поджав колени к подбородку, укутавшись в старую шаль, которую Марта принесла с кухни, и смотрела на птиц.

Сегодня их было особенно много. Вороны вернулись на дуб после трёхдневного отсутствия, мокрые, взъерошенные, злые друг на друга. Они занимали ветки, толкались, каркали, чистили перья. Одна ворона, крупная, с белым пятном на крыле, сидела на самой верхушке и смотрела куда-то вдаль, за забор особняка, за сад, за городскую черту. Туда, где не было ни стен, ни замков, ни церберов в намордниках.

Эля смотрела на неё и думала о свободе.

Настоящей. Не той, которую она пыталась добыть через окно три недели назад, с гнилым козырьком и переломанными ногами. А другой. Той, что была у птиц. У этих наглых, крикливых ворон, которые могли в любой момент расправить крылья и улететь. Куда угодно. Хоть на юг, хоть на север, хоть на край света.