Книга Грязный Цербер, страница 31 – Виктория Сталь

Эля знала. Разряд. Смерть. Или ему, или ей. Или обоим.

— Иди, — сказала она.

Марта вышла. Дверь осталась приоткрытой, для проветривания. Запах лаванды постепенно перебивал запах мускуса и табака. Но Эля всё ещё чувствовала его, и не только носом. Он остался в её голове. В её мыслях. В её гневе.

Он хотел её. Или Марта ошибалась. Или всё было проще: он просто хотел секса, и ему было всё равно с кем. Но в голову закралась мысль, ядовитая, цепкая, что его вчерашняя шлюха была суррогатом. Заменителем. Способом вытравить из себя голод, который он испытывал к ней.

От этой мысли её передёрнуло сильнее, чем от запаха.

Не от отвращения. От чего-то другого. От чего, она не знала. И не хотела знать.

_____

День тянулся мучительно.

Завтрак Эля не тронула. Обед тоже. Она сидела на подоконнике, глядя на дождь, на ворон, которые мокли на дубе, на серое небо, и думала. О нём. О себе. О том, как всё запуталось.

Две недели назад всё было просто. Она пленница. Он тюремщик. Она невинная жертва. Он зверь в наморднике. Чёрное и белое. Тогда было легко ненавидеть. Легко унижать. Легко приказывать стоять на коленях.

Теперь нет.

Теперь она знала, что у него есть цель. Месть. Имя человека, изуродовавшего его лицо. Она знала, что он терпит её не из страха, а из расчёта. Что она для него инструмент. Что он для неё инструмент. Что они заключили сделку. Что они два хищника в одной клетке.

И теперь это. Его запах. Его слова. «Я знаю, что я грязный. Поэтому и ношу это. Чтобы тебя не испачкать». Его намордник как барьер между ними. Его намордник как признание: я хочу тебя, но мне нельзя.

Или всё это было её воображением. Или Марта ошибалась. Или он просто играл с ней, очередной трюк, чтобы усыпить бдительность.

Эля не знала.

Она спрыгнула с подоконника и подошла к ширме. Остановилась вплотную, так, что почувствовала шёлк щекой. Теперь они стояли лицом к лицу. Только два слоя шёлка, прошитого золотом, отделяли её от него.

— Эй, — позвала она.

— Да.

— Та женщина. В клубе. Как её звали?

Пауза.

— Лина. Или она так сказала. Мне было плевать.

— Она была красивая?

— Мне было плевать.

— Ты целовал её?

— Нет. Я не целуюсь.

— Почему?

— Потому что поцелуй, это близость. А мне не нужна близость. Мне нужна разрядка.

Эля провела пальцами по шёлку. Золотые павлиньи перья щекотали кожу.

— Ты думал обо мне?

Пауза. Долгая. Слишком долгая.

— Да, — ответил он наконец.

У Эли перехватило дыхание. Она ждала чего угодно, отрицания, молчания, лжи. Но не этого. Не честного, глухого «да», которое разбило вдребезги остатки её ледяного спокойствия.

— И что ты думал? — её голос дрогнул, и она возненавидела себя за это.

— Твои глаза. Когда ты приказываешь. Когда ты злишься. Когда ты смотришь на меня как на грязь.

— Ты представлял меня? Там? С ней?

— Нет. Я не представлял. Я выдёргивал тебя из головы. Но ты возвращалась.

Эля закрыла глаза. Прижалась лбом к шёлку. Она не знала, что чувствует. Не знала, что должна чувствовать. Отвращение? Торжество? Страх?

Всё вместе. И ничего по отдельности.

— Ты знаешь, что это ненормально? — прошептала она.

— Знаю.

— Ты знаешь, что за это нас могут убить? Обоих?

— Знаю.

— Тогда почему ты не уходишь? Почему не требуешь другого цербера? Почему не...

— Потому что мне нужно имя, — перебил он. — И потому что другой цербер не будет стоять за ширмой. Он будет в твоей комнате. Он будет смотреть на тебя. Он будет дышать тебе в затылок. И он не будет носить намордник с той же целью, что я.