Книга Летние каникулы с Боссами, страница 2 – Эмма Рейн

— Мам, я так соскучилась, — говорю я в её плечо.

— А похудела как! — она отстраняет меня на расстояние вытянутой руки и оглядывает придирчиво, как инспектор на границе. — Кормят тебя там вообще, на этой твоей работе? Начальники твои шикарные хоть обедать дают?

При слове «начальники» у меня внутри что-то предательски дёргается, и я мысленно даю себе подзатыльник.

— Мам, всё нормально с обедами.

— То-то и нормально, — фыркает мама и тянет меня за руку в дом. — Ничего, у меня откормишься. Целый месяц, слава богу, без этих твоих боссов. Отдохнёшь по-человечески.

— Отдохну, — киваю я с чувством, будто приношу присягу.

Целый месяц вообще без мужиков-начальников. Тишина. Покой. Никто никуда не зовёт «срочно».

За обедом стол прогибается так, что мне физически жалко его ножки: варёная картошка, залитая маслом так щедро, что блестит, как лакированная, мамины коронные котлеты, малосольные огурцы, зелень пучком в банке, как букет, и компот в трёхлитровой банке. Всё это напоминает стратегический запас на случай осады. Во главе стола восседает баба Уля — маленькая, сухая, с глазами, которые, я подозреваю, видят сквозь стены, сквозь годы и сквозь мою черепную коробку.

— Отощала, — выносит она первый приговор, оглядев меня поверх очков. — В городе вас чем кормят? Воздухом?

Дверь распахивается без стука — тётя Зоя, мамина сестра, влетает в дом с таким видом, будто в стране объявили тревогу, а она единственная, кто в курсе.

— Приехала! — она кидается ко мне, обнимает так, что хрустят рёбра, и тут же отстраняется, чтобы оглядеть с ног до головы, как товар на рынке. — Похорошела. А замуж-то когда, Сонечка? Часики тикают! У меня для тебя парень есть на примете — Санёк, соседский, здоровый, работящий, тракторист!

— Зоя, дай ребёнку хоть выдохнуть, — устало произносит мама тоном человека, который ведёт эту войну не первый год.

— Дай хоть доесть внучке, сваха, — не поднимая глаз от стола, роняет баба Уля. — Потом уже под венец гони.

Я утыкаюсь в тарелку и думаю о том, что если бы тётя Зоя знала, кто на самом деле мои начальники, она бы уже репетировала не свадьбу с трактористом Саньком, а как минимум переговоры с ООН.

— Ты чего лыбишься? — тут же ловит меня баба Уля своим цепким взглядом.

— Соскучилась, бабуль. Просто рада, что дома.

— Ага, — говорит баба Уля с таким выражением, будто прекрасно знает, что я вру, но пока решила не выносить приговор. — Ешь давай. На пустой желудок ещё и не такая чушь в голову лезет.

Мама смеётся, открывает дверь в сени, где пахнет травами и деревом, и я в эту секунду абсолютно, стопроцентно уверена, что впереди у меня месяц безмятежного деревенского счастья.

Ночью я лежу под вышитым полотном на стене, под тонким ситцевым одеялом, которое пахнет так, как пахло всё моё детство — солнцем, сухой травой и чем-то неуловимо родным. Я слушаю, как за окном стрекочут цикады, как где-то далеко лает пёс, как мама ещё возится на кухне, гремя посудой. И впервые за много месяцев чувствую, что моё тело медленно, по сантиметру, отпускает то напряжение, которое накопилось в нём за полгода беготни между переговорными, дедлайнами и собственным бешено колотящимся сердцем всякий раз, когда кто-то из братьев Дементьевых оказывался слишком близко. Здесь, в этой маленькой комнате, где на подоконнике всё ещё стоит моя детская банка с высохшими фломастерами, а на стене висит старая, слегка выцветшая фотография, где мне лет семь и я щербато улыбаюсь в объектив, — здесь мир кажется простым и понятным. Я улыбаюсь в темноту, думая о том, что впереди у меня целый месяц без единой сложности крупнее, чем прополка грядок.