Книга Летние каникулы с Боссами, страница 28 – Эмма Рейн

Я считаю дни и недели снова и снова, лихорадочно перебирая в памяти каждую украденную ночь, но сколько бы я ни считала, ответ выходит один и тот же. Стог сена был раньше, луг под звёздами — позже, и я не могу, при всём желании, при всей отчаянной попытке зацепиться хоть за какую-то определённость, сказать наверняка, чей это ребёнок.

Но потом я думаю: может быть, это и не важно. Может быть, единственное, что имеет значение, — это то, что этот ребёнок будет частью нас троих. Даже если мир никогда не узнает всей правды об этом невозможном, украденном лете.

Максима. Или Гриши. Или, может быть, эта загадка так и останется загадкой навсегда, потому что даже самая честная арифметика бессильна перед тем, что случилось между нами троими за одну безумную неделю в конце лета. И эта мысль пугает меня едва ли не больше всего остального.

Снаружи, во дворе, коротко тявкает соседский пёс, где-то далеко квакают лягушки на пруду. Весь этот обычный, будничный деревенский вечер продолжается вокруг меня как ни в чём не бывало, будто не подозревая, что здесь, в маленькой летней кухне, под огарком свечи, только что решительно, бесповоротно изменилась чья-то жизнь.

Я не знаю, как сказать об этом Максиму. Не знаю, как сказать об этом Грише. Ведь мы все трое договорились забыть там, во дворе дяди Толи. Как теперь постучаться в эту наглухо запертую дверь с новостью, которая перечёркивает саму суть нашего уговора? Не знаю, стоит ли говорить вообще, или лучше молча растить этого ребёнка здесь, в деревне, рядом с мамой и бабой Улей. Спрятать этот единственный оставшийся у меня кусочек того невозможного лета так надёжно, чтобы никто и никогда не смог его отобрать.

Я сижу в летней кухне ещё долго, пока свеча не догорает почти до основания, прижимая к груди этот маленький белый тест, будто он может дать мне ответы, которых на самом деле не знает никто на свете. Где-то глубоко внутри, за всем этим страхом и растерянностью, я вдруг с удивлением обнаруживаю крошечный росток чего-то похожего на нежность. Не к себе, не к сложившейся ситуации, а к этому крохотному, размером с рисовое зёрнышко, созданию. Которое уже, оказывается, успело стать частью меня, даже не спросив разрешения. Точно так же, как когда-то не спросили разрешения два взрослых мужчины, ворвавшиеся в мою тихую деревенскую жизнь одним душным летним вечером.

И единственная мысль, которая крутится у меня в голове, оглушительная и абсолютно честная, звучит так: я понятия не имею, что мне теперь делать.

Совсем никакого.

Я касаюсь ладонью своего живота — снова, уже в который раз за этот бесконечный вечер, — и в этом простом, инстинктивном жесте вдруг обнаруживаю что-то похожее на решимость, зарождающуюся где-то на самом дне моего смятения. Что бы ни случилось дальше, что бы ни решили Максим и Гриша, узнав правду, — я не одна. У меня внутри уже есть крошечный, самый преданный союзник, и ради него я обязана найти в себе мужество, которого не хватило нам всем троим той ночью во дворе дяди Толи.

Где-то там, за дверью летней кухни, чуть слышно скрипит калитка — наверное, ветер, а может, кто-то из соседских котов, — и я вздрагиваю всем телом, вдруг остро, до озноба, ощутив, до чего же я сейчас одна на всём белом свете со своей огромной, невозможной тайной. Одна — и в то же время, впервые за долгое время, уже не совсем одна.

Конец первой части.