Книга Пристойное поведение, страница 64 – Кэти Андрес

Она не сопротивляется. Наоборот, чуть подается вперед, упираясь ладонями в мою обнаженную грудь.

— Значит, мои футболки лучше? — уточняю, скользя большими пальцами по ее бокам сквозь тонкую ткань.

Аня вскидывает подбородок. В ее глазах пляшут те самые дерзкие искры, за которые я когда-то готов был продать душу.

— Просто констатирую факт, — она пожимает плечами, хотя ее дыхание выдает ее с головой. — А насчет твоего комментария… Я, конечно, могу ходить и без одежды. Вообще всегда. Но вряд ли тебе это понравится в долгосрочной перспективе.

Я вопросительно выгибаю бровь.

— Это почему же?

— Потому что ты жуткий собственник, Марк. Тиран и диктатор, — она проводит ногтем по моей ключице, заставляя мышцы напрячься. — Ты же с ума сойдешь. Тебя разорвет от ревности, если кто-то из твоей прислуги, охраны или курьеров хотя бы краем глаза увидит то, что принадлежит только тебе. Тебе придется замуровать окна бетоном.

Я усмехаюсь, наклоняясь и зарываясь носом в ее волосы.

— Замурую. Даже не сомневайся. Я выколю глаза любому, кто посмеет на тебя посмотреть.

Аня тихо фыркает.

— Вот видишь. Сплошные проблемы от этого твоего патриархального инстинкта. У нас в Европе к этому относятся гораздо проще. Личные границы, свобода самовыражения…

Мои челюсти сжимаются.

Я резко перехватываю ее за талию, поднимаю и усаживаю прямо на холодный край кухонного острова. Шагаю между ее раздвинутых ног, прижимаясь вплотную, и заставляю посмотреть мне в глаза.

— Так говоришь, как будто твоего этого адвоката бы это не смутило, — цежу сквозь зубы.

— Джулиан другой. Он не стал бы разбивать кулаки о стены. У них другой менталитет, Марк. Он бы просто обсудил это со мной за ужином.

— Обсудил бы? — я издаю короткий, абсолютно недобрый смешок. — То есть, если бы его женщина расхаживала голой перед чужими мужиками, он бы просто… поговорил?

— Да. Потому что это доверие.

— Это не доверие, Аня. Это равнодушие, — жестко припечатываю, придвигаясь так близко, что наши губы почти соприкасаются. — Ему плевать, потому что он не горит. Потому что у него кровь не закипает, когда он понимает, что кто-то другой может на тебя пялиться. Это не цивилизованность, белка. Это импотенция души.

— А у тебя, значит, горит?

— У меня всё сгорает к чертовой матери, когда я просто думаю о том, что он к тебе прикасался, — рычу, не в силах больше сдерживать эту ревность. Я зарываюсь рукой в ее волосы на затылке, жестко фиксируя голову. — И мы больше не играем в эти европейские игры, Смирнова. Ты можешь сколько угодно рассказывать мне про его правильность, но под одеяло ты пришла ко мне. В Сибири ты кричала мое имя. И сейчас ты стоишь на моей кухне.

Я наклоняюсь и впиваюсь в ее губы жадным, собственническим поцелуем.

Вся моя ярость, весь страх, что я мог ее потерять, переплавляются в дикую, неконтролируемую потребность заявить на нее права. Аня не отталкивает меня. Она отвечает с такой же отчаянной, сносящей крышу жадностью, раскрывая губы и впуская мой язык. Ее руки обвиваются вокруг моей шеи, она притягивает меня ближе, пока между нами не остается ни миллиметра свободного пространства.

Я отрываюсь от ее губ, тяжело дыша, и смотрю на ее покрасневшее, одурманенное лицо.

— Звони ему.

— Кому?

— Своему цивилизованному Джулсу. Звони и говори, что свадьбы не будет.