Книга Я и баб(к)а, я и маг, страница 20 – Дарья Гусина, Антонина Циль

Волосы лекарь уложил в крысиный хвостик, на высоком лбу красовались глубокие залысины.

— О моя прекрасная пава! — воскликнул Форфензее, увидев меня на лестнице. При этом у меня ощутимо зазвенело в ушах, а лицо ощутимо перекосило без всякого апоплексического удара. — Душистый цветок моего сердца! Вы меня звали? На что жалуетесь?

— Уже ни на что, — дипломатично сообщила я. — Ложная тревога… э-э-э… голова разболелась.

Форфензее с упрёком пропел что-то в стиле: «голова, конечно, предмет тёмный и исследованию не подлежит, но не могли бы вы проследовать в спальню и, как полагается, прилечь на постель и расстегнуть корсет». При этом лекарь плотоядно ощупывал взглядом обильную грудь Вельты Брандт в вырезе блузы.

— Пожалуй… нет, — отказалась я, усевшись на уже ставший родным стул.

Форфензее немного огорчился и покачал головой. Однако потом жестом фокусника извлёк из саквояжа нечто, напоминающее стетоскоп (который для меня был подсвечен уже привычным голубоватым сиянием, выдававшим особый артефакт). Доктор с большой готовностью приложил его к моей груди и склонился над ней сам, так что мне пришлось немного изогнуться.

— О дивная фрава Брандт, — пропыхтел Форфензее из неудобной позы. — Вы благоухаете как роза.

Я с трудом сдержала удивлённо-чесночный «ик». Но догадалась, что мои миазмы теряются на фоне перегарного выхлопа лекаря. Потом, однако, выяснилось, что доктор говорит о запахе лаванды.

— Вы здоровы и прекрасны как всегда, — расшаркался Форфензее и уставился на меня в ожидании.

«Да? А аритмия не в счет? Вот же как… некстати», — подумала я, понимая, что доктору нужно заплатить.

Выбрасывать на ветер полсеребрушки не хотелось. Я рассчитывала потратить монетку в трактире, чтобы себя, как говорится, показать и на других посмотреть.

— Э-э-э… Любезнейший доктор, — протянула я. — Как раз в связи с недомоганием… определённые издержки… временная потеря работоспособности… Вы не могли бы записать стоимость визита на мой счёт? Я непременно рассчитаюсь в самом ближайшем будущем.

К моему огромному удивлению, Форфензее просто таки засиял от радости:

— Ах фрава Брандт, моя лукавая фея! Вы наконец снизошли до меня, госпожа искусительница! — возопил он, ласково грозя мне длинным бледным пальцем. — Тогда с вас ужин с вином и… десертом, моя милая очаровательница. Я же говорил, что вы не устоите пред моими чарами!

Тщательно сдерживаемый «ик» наконец вырвался наружу. Это во что я сейчас влипла? Чего наобещала?

— Господин Форфензее, — возмущённо начала я, — вы не так меня поняли…

Но доктор, подпрыгивая словно кузнечик-переросток, уже доскакал до двери и, помахав на прощание, исчез в сумерках улицы.

— Ложки-матрёшки! — вырвалось у меня. — И что теперь делать? Он что, действительно будет ждать, что я накрою ему поляну и предложу ву ле ву куше авек муа? (*не хотите ли переспать? франц.)

Нд-а. На каждую красоту найдётся свой ценитель. Так говаривал мой сосед Михаил Михайлович Кропоткин, присасываясь к моей морщинистой ручке у нашего подъезда после прогулки с собачкой Жулей. Михаил Михайлович был вдов, и во мне, как я догадывалась, его привлекала моя трёхкомнатная квартира.

— А что такое «вуля ву куше»? — заинтересовалась подслушавшая нас Молька.

Ну почему дети всегда лучше всего запоминают то, что им запоминать не по возрасту?