Книга Речной Князь. Книга 3, страница 6 – Тимофей Афаэль

— Потом, — Волк зло сплюнул за борт. — Не люблю «потом». Люблю «сейчас».

— Все любят «сейчас», но «сейчас» там Малёк решает.

Волк медленно повернул голову. В темноте тускло блеснули его глаза.

— Малёк, — повторил он, и в голосе его не было ни привычной насмешки, ни высокомерия. — Ты его всё ещё Мальком зовёшь, Атаман?

— А как звать?

— Не знаю, но «малёк» — это когда пацан за старшими хвостом бегает и учится сопли рукавом подбирать. А этот засранец нам корабль переделал, хреновину эту выдумал корабли на берег вытягивать, громовую смесь сварил и сейчас со смесью на пузе плывёт княжий флот на дно пускать. Какой он, к лешему, Малёк?

Бурилом не ответил. Только крепче стиснул потесь.

Волк прав. Он давно уже был прав, и Бурилом давно это понял — с того самого дня, когда тощий, заморенный пацан с глазами старика встал на руль и провёл их через Змеиные зубы вслепую. Тогда это ещё можно было списать на удачу, на бешеный фарт, на колдовской Дар, но потом был купец, косые паруса, «Навь». И громовая смесь.

Ярик — голова, которая мыслит так, как ни у кого в ватаге. Даже у самого Бурилома.

— Он — свой, — тихо сказал Атаман. — Давно свой. И если сегодня не вернётся…

Он не закончил. Не потому, что побоялся сказать, а потому, что язык не повернулся. Есть слова, которые лучше не выпускать в ночь. Ночь слышит.

Волк кивнул и снова отвернулся к воде. Его пальцы продолжили свой танец на древке топора.

Тишина стояла такая, что было слышно, как далеко на пирсах порта переругивается ночная стража.

Бурилом напряжённо ждал.

А потом ночь разорвало пополам.

Сначала пришёл свет. Там, вдали, под тёмными громадами княжьих флагманов, из-под воды вдруг ударила ослепительная багровая вспышка. Она на миг просветила реку до самого дна и подсветила небо кровавым заревом. Следом вспухла вторая. И почти сразу — третья, а потом четвёртая.

И лишь затем по ушам ударил оглушительный грохот, будто сама земля раскололась.

Только спустя удар сердца река передала толчок.

Вода под килем «Плясуна» вздрогнула, вспучилась, ударив в плоское днище так, что Бурилома подкинуло на банке. Ивовые ветви над головой затряслись, роняя холодную росу.

Четыре чудовищных взрыва слились в один сплошной рёв, который прокатился над рекой, сметая тишину.

— Пошла! — выдохнул Волк, оскалившись так, что зубы блеснули в отсветах разгорающегося пламени. В его улыбке читалась ярость хищника, ждавшая выхода всю эту проклятую ночь.

Бурилом не стал считать до ста. Пацаны своё дело сделали — рвануло так, что мама не горюй. Теперь его черёд.

— На вёсла! — рявкнул он. — Руби ветки! Выходим!

Волк двумя взмахами топора перерубил ивовые плети, накрывавшие «Плясуна» маскировочным шатром, отбросил оружие и прыгнул на среднюю банку. Его руки легли на вёсла.

Бурилом навалился на потесь.

Волк с рыком рванул вёсла на себя. Вода вскипела под лопастями. Раз. Другой. Лодка, освобождённая от пут, стремительно вырвалась из камышей и вылетела на чистую воду стрежня.

Гавань распахнулась перед ними — и Бурилом на миг забыл, как дышать.

Порт превратился в огромный костёр. Он пылал целиком. Три флагманских ушкуя, гордость Изяслава, были переломлены пополам. Толстенные дубовые плахи, скреплявшие брюхо кораблей, вывернуло наружу, как рёбра распотрошённой рыбы. Центральный флагман с протяжным стоном оседал в кипящую воду. Его мачта с хрустом переломилась у основания и рухнула прямо на соседнюю посудину, сминая её фальшборт, словно яичную скорлупу. Воздух мгновенно пропитался тошнотворной вонью горящей смолы, палёного тряпья и речной тины, выброшенной подводным ударом с самого дна.