Книга Речной Князь. Книга 3, страница 44 – Тимофей Афаэль

Работали быстро и молча. Чурбаки обернули в плащи и уложили у костра, подсунув под них мешки, чтобы издали казались спящими телами. Рыжий даже положил рядом с одним пару сапог, торчащих из-под края плаща. Со стороны, из тёмного леса, это выглядело убедительно — дюжина мужиков спит у догорающего огня.

А когда стемнело, Бурилом дал знак.

Расходились по одному, Так словно спать укладываемся кто-где. Волк расставил своих полукругом, перекрывая подходы к лагерю со стороны леса. Лыко и Рубец залегли справа, за поваленной елью. Сивый и Брага — слева, у валуна. Бес ушёл дальше всех, в самую чащу, и пропал, будто его и не было. Бурилом лёг у корней старой ели, в десяти шагах от костра. Его огромная туша, накрытая тёмным плащом, стала просто ещё одной тенью среди корней.

Я сидел в сырых кустах, чуть выше лагеря по склону. Холод полз под куяк, забирался под рубаху, и мне приходилось стискивать зубы, чтобы не стучали. Самострел лежал на коленях. Впереди, внизу, горел костёр и спали наши куклы.

Лес стоял чёрный и немой. Ни ветра, ни шороха. Только треск углей в костре и далёкий гул Прорвы, не стихающий ни на мгновение.

Я смотрел в темноту и ждал.

Где-то в чаще хрустнула ветка.

Не страшит нас суд боярский, не пугает плеть,

Нам на воле сладко жить да в бою гореть.

Лесные

Дозорный прибежал к вечеру.

Корч сидел на крыльце своей избы и правил нож на камне, когда из ельника вынырнул Сорока. Парень нёсся так, что хвоя летела из-под босых ног, и по его лицу Корч понял всё раньше, чем тот открыл рот.

— Корабль, — выдохнул Сорока, упираясь руками в колени. — В заводи. На двух мачтах. Мужиков три десятка. Лагерь ставят.

Корч отложил нож и камень. Из соседних изб уже выглядывали — шум бегущего Сороки услышали, и народ потянулся к крыльцу. Деревня у них была большая — два десятка дворов, растянувшихся вдоль ручья, укрытых ельником так плотно, что с реки ни одной крыши не разглядишь. Бабы, ребятня, старики, и мужиков тридцать крепких душ, считая самого Корча. Три поколения люди строили здесь жизнь. Рубили избы, корчевали лес под огороды, ставили сети на рыбу и ловушки на зверя.

— Откуда пришли? — спросил Корч.

— Со стороны Глотки. Их чуть на камни не вынесло. Кошку кинули, на канате вытянулись. Якорь обрубили и в заводь ушли.

— Через Прорву? — Корч нахмурился.

— Не через. Засосало их, а они выдрались, но корабль целый. Мужики при оружии. У них на палубе такие штуки лежали, деревянные, с железными дугами. Дичило за ними следить остался, а я к вам побежал. Они пошли к кормушке и к покровителям нашим.

Корч встал с крыльца. Вокруг уже собралась толпа — мужики с топорами подходили от кузни, от скотного двора, от сушилен, где вялили рыбу. Бабы стояли поодаль, прижимая к себе детей. Все молчали, ждали, что скажет старейшина.

Корч оглядел своих. Лица были серьёзные, настороженные. Каждый в деревне знал порядок — если к заводи приходят чужие, чужие не должны уйти. Так повелось с деда, который привёл свой род сюда, спасаясь от княжьих сборщиков. Прорва укрывала их от мира, и всякий, кто находил дорогу сюда, становился угрозой для всего, что они построили за три поколения.

Три десятка вооружённых мужиков на боевом ушкуе — это не заблудший купец и не дурной рыбак. Такой корабль несёт за собой беду. Сначала придут эти, потом за ними другие, а за другими потянутся княжьи люди. Они не побегут, бежать больше некуда.