Книга Речной Князь. Книга 3, страница 121 – Тимофей Афаэль

Юсуф натянул тетиву, прицелился вверх и кивнул.

— Всё вместе! — заревел Бурилом. — Первый ряд стоит! Второй — шаг, выстрел, за щит! Третий — залп! Пошли!!!

Заработали. Первый ряд стоял. Второй выскакивал и прятался, и щелчки самострелов шли один за другим. Третий бил навесом. Три слоя, и каждый делал своё. Вместе это было похоже на то, как работает хороший механизм, где каждая часть крутит следующую.

Через три десятка повторений Бурилом остановил.

— Хватит. Запомните главное — вы не витязи. Вы мужики, которые умеют делать то, что им скажут, и делать это вместе. В бою это дороже любого витязя. Потому что витязь один, а вы — стена. Стену не сломать.

Мужики стояли за щитами, мокрые от пота, и переглядывались. Явно поверили, что так мы сможем пережить эту ночь.

— Щиты обратно, — сказал Бурилом. — Отдыхаем до темноты.

— Есть ещё одно дело, — сказал я. — Ночью, в темноте своего от чужого не отличишь. Рубанёшь товарища и не заметишь.

Мужики переглянулись. Об этом никто не подумал, и по лицам было видно, что мысль эта им не понравилась.

— И что делать? — спросил Клещ.

Гнус, сидевший на банке, вдруг вскочил и полез в трюм. Загрохотал там чем-то, выругался, и через минуту вылез, волоча за собой тюк белого шёлка.

— Вот, — сказал он, бросая тюк на палубу и доставая нож. — Шёлк белый, в темноте видно. Рвём на полосы и повязываем на правую руку. Каждому. У степняков таких повязок не будет.

— Гнус, ты шёлк за полгривны портишь, — простонал Щукарь, выглянувший из оврага.

— Дед, это бусурманина шёлк. Пусть после смерти послужит тем, кого при жизни в рабстве держал.

Щукарь открыл рот, закрыл и ушёл обратно в овраг, потому что крыть было нечем.

Гнус вспорол тюк и начал резать шёлк на полосы. Ткань была тонкая, скользкая, и нож шёл по ней легко, нарезая ровные ленты в две ладони шириной. Мужики разбирали и повязывали на правую руку, выше локтя, затягивая крепко, чтобы не сползла в бою.

— Теперь горшки, — сказал я.

Бес притащил с «Нави» ларь. Открыл крышку. У нас осталось пять глиняных горшков.

Я бережно выложил их в ряд на палубе. Мужики смотрели на эти чёрные брюха со смесью благоговения и страха.

— Четыре горшка я возьму с собой. Когда подойдём к берегу, буду метать по степнякам, — я поднял пятый горшок. — А этим кто-то должен шугануть табун.

Я обвёл ватагу взглядом.

— Ночью кто-то один должен уйти берегом. В обход. Проползти до самого загона, где кони стоят, и кинуть огонь прямо в середину. Триста лошадей от взрыва обезумеют и снесут лагерь. Это наш первый удар. Если он сорвётся — стена на берегу нас не спасёт, нас просто сметут.

Повисла тишина. Никто не отводил глаз, трусов здесь не было, но каждый понимал, что я прошу. Идти одному в кромешной тьме вплотную к дозорам степняков — может стать билетом в один конец. Нарвёшься на секрет, хрустнешь веткой — тебя возьмут на арканы живым.

— Волк пойдёт? — хрипло нарушил тишину Клещ. — Он тише всех ходит.

— Волк нужен за стеной, — отрезал Бурилом. — Он самострелы ведёт, без него второй ряд развалится.

— Давайте я пойду? — спросил Лыко.

— Нет, не пойдет, — ответил я. — Ты боец первого ряда. Я могу пойти, но тогда кто-то должен «Навь» по старице довести до берега.

— Нет, даже не думай, — рубанул Бурилом. — Во-первых некому вести ее ночью, во-вторых, если мы твою светлую голову потеряем — никто себе этого не простит.