Книга Речной Князь. Книга 3, страница 112 – Тимофей Афаэль

— Зато не трусами в камышах сидеть! — взревел Радим, делая шаг вперед. — Вы же их ненавидите так же как мы, так что сидеть⁈

— А ну рты закрыли! — рыкнул Бурилом, но его громовой голос потонул во всеобщем гвалте.

Еще одно мгновение, один неверный вздох — и на тесной палубе вспыхнет бессмысленная поножовщина. Свои начнут резать своих от горького бессилия. Пора вмешиваться. Я сжал топорище и…

— А НУ СЕЛИ НА МЕСТА, СОБАЧЬЕ СЕМЯ.

Тихий, но страшный голос Щукаря разорвал нарастающий гвалт с такой чудовищной силой, что, казалось, сейчас с хрустом лопнет мачта. Старик взлетел на свое ведро, возвышаясь над сцепившейся толпой как разъяренный леший. Лицо у него пошло багровыми пятнами от ярости, седая борода тряслась, а в выцветших глазах полыхал такой огонь, что многие невольно отвели взгляд.

Все замерли.

— Расшумелись, смертнички ощипанные! — Щукарь ткнул скрюченным пальцем прямо в лицо Радиму. — С дрекольем они на двести рыл пойдут! Герои выискались! Да вас там положат как свиней на княжьем дворе! И полон вы не спасете, и сами сдохнете зазря, а баб этих степняки на ваших же распоротых кишках и растянут! Головой думайте, коли она на плечах есть, а не горячей кровью!

Радим побледнел как мел, стиснул кулаки и шагнул к Щукарю, но старик даже не шелохнулся, только презрительно скривил губы.

— Шагни, ну, шагни еще! — прошипел Щукарь, нависая над ним. — Убей меня, деда старого, потешь свою злобу! Легче станет? А теперь слушай сюда, дурья твоя башка! Если вы поляжете там в степи, этих из загона вообще никто в этом мире не вытащит! Больше на неделю пути ни одного воина нет, одни топи да степные разъезды! Мы — их единственная надежда! И если мы этот шанс променяем на то, чтобы вам красиво и гордо умереть в поле, они сгниют в неволе, проклиная вашу дурость! Дубины стоеросовые! Вчера только из колодок их достали, а они уже возомнили себя богатырями! Ишь ты, сучьи потрохи! Сели по банкам, я сказал! Сели и слушаем Атамана!

Радим стоял еще несколько долгих мгновений, его грудь ходила ходуном. Потом его широкие плечи бессильно опустились. Он стиснул зубы так, что явственно скрипнуло, и нехотя опустился на банку. За ним, пряча глаза, сели остальные вояки. Старый дед ударил их самой страшной, безжалостной правдой, против которой не было приема.

Щукарь смачно сплюнул за борт, посмотрел на Бурилома и коротко кивнул.

— Никто никого здесь не бросает, — сказал Бурилом. — Мы пойдем в этот лагерь, но пойдем мы туда не дохнуть ради красного словца. Мы должны их всех убить, а для этого нам нужна хитрость. Волк, вижу мыслишки у тебя есть, говори.

Волк поднялся со своего места.

— Лагерь их стоит в низине. Мы лежали на высокой гряде. Лес там на склоне старый, буреломом поросший — лошадь нипочем не пройдет. Если с приходом ночи посадить на гребне десяток наших стрелков с самострелами, они будут бить бусурман сверху. Степнякам до нас снизу не добраться.

— Всех оттуда не постреляешь, Волк. Ты сам это знаешь, — хрипло подал голос Клещ.

— Так и есть, но мы это используем, — Волк лениво покрутил узкий засапожный нож. — Табун же стоит с краю, в легком загоне. Мы возьмем огненные горшки Кормчего. Проползем на брюхе к загону и кинем огонь прямо в самую гущу табуна.

По палубе прокатился вздох понимания.