Книга Речной Князь. Книга 3, страница 115 – Тимофей Афаэль

— Капкан у воды. Мне это по нраву, — Бурилом с размаху хлопнул широкой ладонью по борту. — Начинаем готовить щиты.

Клещ подхватился с банки, на ходу вытягивая из-за пояса топор, чтобы начать крушить ящики прямо здесь.

— Стоять, — негромко, но так веско сказал Бурилом, что Клещ замер. Атаман перехватил его за плечо и кивнул на черную гладь старицы за бортом. — Одурел? Вода как барабан. Начнешь сейчас гвозди бить и доски рвать — эхо до самой лощины докатится. Степные дозоры сюда придут смотреть, кто в камышах стучит.

— И как тогда? — насупился Клещ.

— На берег пойдем, — Сказал он. — В лесу овраг есть глубокий. Тащите щиты, доски и молотки туда. Бойки молотков тряпками обмотайте. Стучать в низине будем, чтобы земля звук сожрала. Щукарь. Отдавай ящики и лари на правое дело.

Старый Щукарь смотрел на ватагу, и лицо у него мучительно кривилось от неподдельной душевной боли, словно у него вырывали зубы без лекаря.

— Ироды вы окаянные… — горько простонал дед, хватаясь за сердце. — Резной дуб, южная работа! Кормчий, да это же сущее разорение, а не война!

— Дед, — Гнус, к которому снова вернулась его привычная ехидная ухмылка, покровительственно хлопнул старика по сгорбленному плечу. — Не кручинься попусту. Мы тебе завтра к вечеру новые ящики сколотим. Из степных черепов и ребер смастерим, загляденье будет!

— Из черепов он мне смастерит! Слыхали речи дурацкие⁈ — Щукарь возмущенно всплеснул руками, но уже проворно сползал со своего перевернутого ведра. Потому что если уж судьба-злодейка заставляет портить добротное имущество — то делать это нужно исключительно под его строгим, личным присмотром. — Не ломай дуриком! Аккуратно поддевай, кому сказал, криворукий ты упырь лесной! Гвозди старые не гни, они денег стоят!

Мужики хватали южные щиты и один за другим ползли через борт в чавкающую речную грязь, растворяясь в лесу.

Пока они все заняты гвоздями, забиванием кольев и примеркой щитов, они не думают о том, что с приходом ночи многим из них придется умереть на чужом берегу.

Думать о смерти и считать чужие жизни — отныне моя работа.

Шаг с носка, потом на пятку, тихо, словно тать,

Нам сегодня в черной грязи жребий свой искать.

Душу спрячь в дырявой плоти, страх сожми в кулак,

Тот, кто сам шагает в пекло — злей, чем лютый враг.

Я стоял на палубе торговца и смотрел, как мужики потрошат трюм.

Ящики шли наверх один за другим. Пустые разбирали тут же, на палубе. Крышки аккуратно снимали, поддевая топором плашмя, как показал Щукарь. Стенки ящиков откладывали для распорок. Гвозди вынимали и ссыпали в берестяной короб. Всё это потом потащат в овраг, где Кузнец будет сколачивать большие щиты, но сначала нужно было собрать материал и разложить по кучам.

Щукарь стоял рядом со мной и страдал. Страдал он громко, на всю палубу, и каждую крышку, которую Клещ отдирал от ящика, провожал стоном.

— Южный дуб, — бормотал он, погладив доску так, как гладят больного ребёнка. — Видишь, Кормчий, как волокно лежит? Ровное, без сучка. Такую доску год сушить надо, потом маслом пропитать, потом шлифовать, а эти ироды в неё гвозди бить собрались.

— Дед, из-за этих досок люди живые останутся, — сказал я.

— Знаю, что живые! Потому и отдаю! Но больно же, Кормчий! Ты хоть понимаешь, каково мне?