Книга Речной Князь. Книга 2, страница 28 – Тимофей Афаэль

Бурилом опустился на широкую лавку, привалился спиной к стене и вытянул раненую руку, кривясь от боли. Волк мерил избу шагами: три шага до двери, разворот на каблуках, три шага к оконцу. Половицы под его сапогами жалобно скрипели. Щукарь забился в самый темный угол, оседлал чурбак и молчал. Только глаза поблескивали из-под кустистых седых бровей. Старик ждал. Он не понимал, зачем его позвали, после того как он при всей ватаге предложил уходить в болота.

Снаружи, пробиваясь сквозь толстые бревна, шумел ночной лагерь. Я разбирал отдельные выкрики: «князь», «сотня», «на убой».

Пусть шумят. Пусть выплескивают страх. Пока они воют на луну, мы будем думать, как эту луну спустить на землю.

Волк резко остановился прямо передо мной. Его глаза горели недобрым огнем. Он чуял кровь и с нетерпением ждал, что же я предложу.

— Ну? — бросил он, упирая руки в бока. — Говори, Малёк. Ты там у костра складно пел — бить будем. Кого ты бить собрался своей тощей рукой? Княжью дружину? Полтысячи копий в железе? Да нас в фарш порубят раньше, чем мы за топорища ухватимся!

Я усмехнулся и неторопливо сел на чурбак у стола. Мельтешить сейчас нельзя. Подвинул к себе обгоревшую лучину. Пусть подождет. Тишина в таких делах стоит больше крика.

— Не дружину, — сказал я, глядя на Атамана сквозь огонь. — Корабли.

Волк осекся, так и не выдохнув набранный в грудь воздух. Щукарь в своем углу заворочался, скрипнув деревом.

— У Изяслава под два десятка посудин, — продолжил я, с прищуром оглядывая мужиков. — Три больших ушкуя, остальные — средние и лёгкие лодки. Всё стоит в Городце. Вот их мы и пустим по ветру.

Повисла такая тишина, что стало слышно, как за стеной кто-то из ватажников ругается матом, и как сипло, с присвистом дышит Щукарь.

— Сожжем, — медленно повторил Волк, будто пробуя это слово на зуб. — Корабли. В Городце. Прямо под носом у сотни гридней. Ты, Малёк, головой о банку не бился, когда мы на Зуб шли?

— Волк, — голос Бурилома прозвучал тихо, но Волк щелкнул зубами и заткнулся. — Не юродствуй.

Атаман цепко вглядывался в моё лицо. В его глазах читался интерес человека, который всю жизнь выживал чудом, и сейчас его чутье говорило — слушай этого тощего безумца.

— Дальше толкуй, Кормчий.

— Без лодок Изяславу до Гнезда быстро не добраться, — сказал я, поворачиваясь к Атаману. — По берегу, через леса и топи, он дружину не поведет — лошади ноги переломают, обозы увязнут. Пока новый флот срубит да смолой покроет — год пройдет. А то и два. К тому же князь Глеб из Залесска ждать не станет. Увидит, что Изяслав беззубый остался — сразу в горло вцепится. Не до нас ему будет.

Щукарь крякнул и вытер бороду пятерней.

— Складно плетешь, Кормчий. Как по писаному. Только как ты в Городец-то сунешься? Там дозоры на реке, стража на пирсах, там мышь не проскочит…

— «Змей» в Городец и не пойдет, — я оскалился. — Пойдем мы. Ночью и по воде.

Щукарь поперхнулся собственным вздохом. Волк уставился на меня так, будто у меня на лбу вырос третий глаз.

— По воде, — процедил Волк. — Вплавь. В весеннюю воду, от которой кости сводит через десять ударов сердца. Мимо стражи, к лодкам, которые элита стережет. И что потом, Малёк? Вынырнем и начнем зубами княжьи доски грызть⁈

Я позволил себе жесткую усмешку.

— Ты, может, и зубами будешь, если у меня огоньку не возьмёшь, — Волк хмыкнул, уставившись в мои глаза. — Мы огонь принесем. Такой огонь, который ни одна река не зальет.