Книга Речной Князь. Книга 2, страница 27 – Тимофей Афаэль

Затем вытер рот тыльной стороной ладони. Со стуком поставил пустую миску на землю.

— А чего глотки рвать? — сказал я спокойно, оглядывая напряжённую ватагу. — Тут всё проще простого. Будем бежать — сдохнем. В болотах через год от нашей ватаги и памяти не останется. Будем прятаться — тоже сдохнем. Только чуть медленнее и позорнее.

— Так что ж нам делать⁈ — Щукарь нервно подался вперёд, и в его скрежещущем голосе я ясно услышал раздражение старика, которого зеленый щенок вздумал учить жизни. — Сдаваться на милость князю⁈

Я посмотрел ему прямо в глаза, и Щукарь внезапно осёкся. Потому что в моём взгляде, видимо, совсем не было того страха, который он ожидал там увидеть.

— Бить будем, — жестко припечатал я.

Сначала над костром повисла звенящая тишина, а потом её просто разорвало в клочья.

— Чем⁈ — истошно выкрикнул Щукарь. Он вскочил на ноги, яростно тыча узловатым пальцем в сторону темной реки. — Чем ты их бить собрался, Кормчий⁈ Голой задницей ежей давить⁈ У них полтысячи копий! У них тяжелая броня! Ты нас на верную бойню ведёшь!

— Рехнулся… — в ужасе прошептал Морок, пятясь от костра в темноту, будто я прямо сейчас собирался погнать его грудью на княжеские копья. — Точно, вконец рехнулся. Сначала с Чернобогом на берегу шепчется, теперь на самого князя с голой пяткой переть вздумал… Смерти он ищет! Своей и нашей погибели!

Ватага угрожающе зашумела. Мужики вскакивали с мест, громко возмущаясь. Тот липкий страх, который Щукарь пытался унять уговорами о побеге, теперь полыхнул, как смола, и превратился в чистую ярость. Им предложили пойти на убой, и им это очень не понравилось.

— А ведь дело говорит наш Малёк, — прозвучал насмешливый голос Волка.

Он сидел у бревна и ковырял ножом землю.

— Умом ты, Кормчий, может, и тронулся, — продолжил он, глядя исподлобья. — Но подыхать в болоте, глотая тину, мне тоже не по нраву. Только старый Щукарь кругом прав. Силой их не взять. Раздавят строем и не заметят, что по людям прошли.

— Силой не взять, — согласился я. Подождал, пока гул уляжется. Все замерли. Ждали моих слов. — И числом не взять. А вот хитростью — можно.

Я покосился на пленных. Старый гребец больше не скалился. Теперь он хмурился, прикидывая — пустобрех я или набитый дурак.

Бес уставился на меня во все глаза, забыв про миску. В его взгляде горел жадный азарт. Бурилом сидел неподвижно, но в глазах Атамана я разглядел интерес матерого зверя, которому предложили не поджимать хвост перед сворой, а рискнуть шкурой.

— Как их бить — я знаю, — отрезал я, пресекая новый ропот. — Но здесь…

Я обвел взглядом поляну. Десятки ушей, а ещё чужие среди них.

— … слишком людно. Пойдём, Бурилом. Разговор не для всех.

Я кивнул на темную избу, развернулся и пошёл прочь от огня, не оборачиваясь. Кожей чувствуя как взгляды сверлят мне спину.

Краем уха услышал, как позади с кряхтением поднялся Бурилом, а следом неслышной тенью скользнул Волк — этот никогда не пропустит разговор, где решается, кому жить, а кому гнить.

Я только что пообещал невозможное. Тридцать человек против полутора сотен в железе. Теперь придётся это выполнять.

Дверь хлопнула за нашими спинами, отрезав шум ночного лагеря.

В избе несло дымом, горькими травами и кожей. Лучина, воткнутая в щель над столом, чадила, отбрасывая на бревенчатые стены дерганые тени. Казалось, нас тут не четверо, а целая толпа беспокойных духов.