Книга Речной Князь. Книга 1, страница 75 – Тимофей Афаэль

Крыв отстал шагов на пятнадцать. Осатанев, он молотил воду и выжимал из корыта всё, что мог, рубя струю на голой злобе. Долбленка рыскала, теряя ход, но он пёр дуром, позабыв про осторожность в надежде достать меня любой ценой.

Десятая вешка. Одиннадцатая.

Я уже «видел» кромку берега, когда впереди показалась последняя заноза — двенадцатая вешка. Торчала она хитро, у самого каменного мыса, за которым открывалась тихая заводь финиша. Чтобы пройти чисто, надо забрать шире, сделав лишний взмах веслом. Это сбережёт днище.

Заложив плавную дугу, я стал огибать каменные клыки.

А Крыв полез на рожон.

Я почуял это за удар сердца до хруста: он полез под самую скалу, желая срезать угол и выгадать полкорпуса. Сунувшись в мышеловку между колом и скрытыми камнями, где долбленке было не протиснуться, он бросил вызов воде.

И река сломала ему хребет.

ХРЯСЬ!

Громкий, сухой треск рваного дерева перекрыл гул воды, ударив по ушам. Крыв с размаху всадил борт в камень, заставив ватагу на яру дружно ахнуть.

А следом над рекой взвился полный ярости вопль Крыва:

— СУКА-А-А!!!

Скрип уключин да волчий вой, Редко кто возвратится домой.

(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)

Я не обернулся на их вопли и продолжил грести, вгоняя вёсла в воду уже на вбитой намертво привычке. Мышцы горели, левая рука пылала огнём — намокшая от пота и речной воды повязка намертво прилипла к ране, но я не позволял себе ослабить хватку.

Чутье показывало, как дно стремительно поднимается навстречу.

Два корпуса лодки. Один. Полкорпуса.

Каменные клыки исчезли, сменившись мягким песчаным свалом. Течение здесь стало ласковым, тягучим. Последний рывок.

Сделав финальный длинный гребок, я поднял вёсла, позволяя долбленке скользнуть вперед своим ходом.

Днище с глухим шорохом вспороло прибрежный песок. Толчок был слабым, но именно он выбил из меня остатки сил.

Всё.

Я разжал сведенные судорогой пальцы. Вёсла со стуком упали на борта, и этот сухой треск показался мне оглушительным. Тугая дрожь воды исчезла. Чутье, тянувшее меня сквозь кипящий котел порогов, разом свернулось и ушло в спячку. Я остался в глухой темноте с тряпкой на глазах и с загнанным сердцем, грохочущим прямо в ушах.

Вокруг стояла тишина. Такая тишина, словно сотня глоток на берегу разом подавилась воздухом. Они, наверняка, не могли поверить в то, что только что увидели. Слепой тощий пацан умыл лучшего кормчего Гнезда.

А потом тишина лопнула. Кто-то шумно, со свистом выдохнул. Мужики зашептались — сначала робко, потом смелее, и этот шепот стремительно перерос в гул.

— Прошёл…

— Малёк первым ткнулся!

— С завязанными зенками!

— Чтоб меня леший драл, да это чудо какое-то!

Чьи-то грубые пальцы вцепились в борт моей лодки, намертво удерживая её у берега, не давая струе оттащить киль назад.

— Малёк… — голос Щукаря откровенно дрожал. — Ты… как ты это…

Он не закончил. У старого речника просто не нашлось слов. Чужие руки потянулись ко мне, помогая подняться с мокрой банки. Затекшие ноги слушались паршиво, колени дрожали.

— Повязку, — прохрипел я пересохшим от напряжения горлом. — Снимите эту дрянь.

Кто-то нащупал мокрый узел на затылке и рванул ткань. Мешковина упала. Яркое солнце ударило по глазам ослепительной вспышкой. Я зажмурился до боли, моргнул несколько раз, выбивая слезу и заставляя зрение вернуться.