Книга Речной Князь. Книга 1, страница 77 – Тимофей Афаэль

— Малёк пришел первым. С целой лодкой и веслами.

Бурилом выдержал паузу, позволив ватаге осознать сказанное.

— Малёк забрал победу.

Шум поднялся оглушительный. Кто-то орал дурниной от восторга, рыжий мужик с досады швырнул драную шапку в грязь, грязно кроя проигранные медяки.

— Да как так-то, мать вашу⁈

— Срезал! Точно под скалой прошел!

— Ай да плотник!

Атаман властно поднял руку, и гвалт мгновенно захлебнулся.

— Был уговор. Если проиграет Крыв — отдает свой нож. — Он медленно повернулся к здоровяку. Тот стоял, набычившись, буравя взглядом песок под сапогами. — Крыв. Плати долг.

Крыв медленно вскинул голову. Посмотрел на Атамана с отчаянным вызовом.

В Гнезде отдать свое железо — всё равно что порты прилюдно скинуть. Нож для ушкуйника — не просто лезвие, это его право на голос, его вес в стае. Отдать клинок тощему плотнику значило своими руками передать мне свою масть. Опуститься ниже в иерархии. А я этот вес по праву забирал.

Потом Крыв перевел взгляд на меня. В его расширенных зрачках полыхнуло чистое безумие. Правая рука метнулась за спину. Толпа дружно ахнула и шарахнулась назад. Я подобрался, перенеся вес на носки, готовый нырнуть под удар.

Крыв выхватил нож из ножен. Длинное лезвие хищно блеснуло на весеннем солнце. На один вздох он замер, до хруста сжимая рукоять. Казалось, он сейчас бросится, но давящий взгляд Атамана намертво пригвоздил его к земле.

Крыв со скрежетом скрипнул зубами и сделал шаг ко мне. Я не шелохнулся, хотя нутро орало об опасности. Он широко замахнулся и со всей дури, вкладывая в удар всю свою черную ненависть, вогнал лезвие в землю — в пальце от моего башмака.

— Подавись, щенок, — прохрипел Крыв.

Я криво усмехнулся. Наклонился и рывком выдернул клинок, взвешивая в руке свое первое железо в этом мире. Нож, который только вчера хлебнул моей собственной крови.

Крыв отступил на шаг. Постоял секунду, глядя на меня с такой мукой, словно у него кишки рвались. Потом резко развернулся и молча попер прочь, грубо расталкивая людей. Ватага торопливо расступалась, провожая его взглядами.

Атаман посмотрел мне прямо в глаза. Усмехнулся:

— Ты меня удивил, Малёк. Мало в ком столько стержня. — Он сделал вескую паузу. — Завтра выходим на реку. Ты пойдёшь с нами на руле. Ты — кормчий.

Толпа снова пошла рябью — кто-то одобрительно гаркнул, некоторые недовольно заворчали, не веря, что пацану доверят ушкуй. Атаман вскинул кулак, требуя тишины:

— Кто против моего слова?

Тишина. Ни одна псина в стае не рискнула открыть пасть.

— Добро, — рубил слова Бурилом. — Расходитесь. Точите железо.

Люди нехотя потянулись к избам, размахивая руками и в деталях обсуждая каждый поворот этой бешеной гонки.

Щукарь подошёл ко мне и опустил руку на плечо:

— Пошли, Кормчий. Нужно дух перевести да руку твою заново перетянуть — мясо разошлось.

Я скосил глаза на предплечье. Тряпица промокла насквозь — не только от речной воды, но и от свежей крови, но боли я не замечал. В крови гуляло только злое удовлетворение.

Я поставил на кон жизнь и сорвал банк.

Теперь, шагая за Щукарём через Гнездо, я спиной чувствовал чужие взгляды, но это были уже не насмешки и не жалость. Люди смотрели настороженно, с опаской. Малёк, который прошел Быки с завязанными глазами и забрал место Крыва.