Книга Речной Князь. Книга 1, страница 68 – Тимофей Афаэль

Пронесло.

Я медленно выдохнул воздух, который, казалось, держал в легких целую вечность. Никто не заметил. Усталые люди спят крепко.

Я прокрался к своему месту и рухнул на доски прямо в стылой одежде. Натянул кошму до самого подбородка. Тело, поняв, что смерть отменяется, отключилось почти мгновенно. Мышцы налились свинцом. Голова гудела так, словно в ней били в набат.

Но теперь я знал: я могу вести корабль вслепую. Вижу то, что скрыто тьмой. Последней мыслью, перед тем как провалиться в черную яму сна, стала:

Завтра Атаман объявит рейд. И я готов.

* * *

Я проснулся от гулкого удара колокола. Атаман собирал стаю.

В бараке мужики уже сыпались с нар, хмуро и споро наматывали онучи, стягивали пояса. В воздухе висело злое напряжение, перебиваемое лишь короткими ругательствами.

Я поднялся следом. Ночная дурь отпустила, башка гудела, но уже терпимо — короткий сон восстановил и дал сил. Влез в башмаки, одернул рубаху и шагнул наружу, вливаясь в серый поток ватажников.

Утро выдалось стылым, ясным. Весеннее солнце только-только резало верхушки леса, окрашивая бледное небо в золото. Пахло мокрой щепой, дымом от печей и ледяной рекой.

Народ стягивался к причалу. Собралось почитай всё Гнездо — вся стая, способная держать железо. Ушкуй мерно покачивался у досок, готовый рвать волну.

Бурилом возвышался над толпой, встав на штабель досок. В потертой кольчуге, с топором за поясом. Он осматривал ватагу давящим взглядом, не терпящим ни единого слова поперек. По правую руку от него щурился Волк со своей неизменной полуулыбкой, рядом переминались еще трое из «белой кости» в бронях. Чуть поодаль стоял Крыв — коренастый мужик с черной бородой лопатой и колючими, злыми глазками.

Я протолкался сквозь толпу в первые ряды, встав так, чтобы смотреть Бурилому прямо в глаза. Щукарь, оказавшийся рядом, окинул меня коротким взглядом и скупо кивнул, не проронив ни слова.

Атаман вскинул руку. Гул над причалом срезало как ножом.

— Слушай мою волю, псы! — рявкнул Бурилом так, что голос улетел далеко за реку. — Через два дня снимаемся. Идем на караван купца Куницы. Верная птичка на хвосте принесла: тянет он три груженые ладьи от Нижнего к Верхнему. Охрана есть, но нам по зубам — пара десятков ратников, не боле. Возьмем нахрапом, жестко, как умеем. Хабар будет богатый!

Ватага плотоядно зашумела. Мужики переглядывались, скалили зубы, хлопали друг друга по плечам. Три купеческих ладьи — это кровь и риск, но серебро того стоило.

Атаман не стал ждать тишины, рубя слова поверх гомона:

— На весла сядут… Гнус, Рыжий, Гришка… — он начал сыпать кличками и именами, распределяя места на банках.

Я слушал внимательно, ловя каждое слово, но моего имени так и не прозвучало. Ожидаемо. Щуплый мальчишка-плотник в рубке им не нужен, а Волку только в радость оставить меня на берегу беззащитным, пока стая уйдет за добычей.

Значит, оставался один путь. Тот самый, ради которого я рвал жилы этой ночью.

Двум смертям не бывать, а одной не миновать.

Бурилом закончил перекличку, выдержал паузу и веско припечатал:

— Кормчим пойдет Крыв.

Рулевой самодовольно выкатил грудь, делая хозяйский шаг вперед.

И тогда я крикнул — громко, жестко вспарывая тишину:

— Слепого на корму ставишь, Атаман! С ним мы только брюхо себе распорем. Кормчим пойду я!