Книга Речной Князь. Книга 1, страница 65 – Тимофей Афаэль

Он кивнул на тяжелую связку:

— Еда дает силу, а она тебе скоро ой как понадобится. Верно мыслишь, что жирок копишь.

Я скупо усмехнулся старику:

— Дед, соль у тебя сыщется? Давай завялим улов? И тебе, и мне про запас. В набеге сгодится.

Щукарь посмотрел на меня с теплом. В выцветших глазах мелькнула благодарность — не за подачку, а за то, что не списал старика со счетов.

— Дело говоришь, — веско согласился он. — Соль есть, а солонину в путь брать — самое милое дело.

Он тяжело вздохнул. Изрезанное морщинами лицо потемнело, стало жестким.

— Ушкуй-то нынче знатно на воде обкатали. Сам видал, как он с твоими кривулями струю режет. Гребцы не нарадуются. Завтра Атаман общий клич кинет. Места на банках делить станет. Через два дня — на воду.

Он придвинулся и понизил голос:

— Кровавое дело будет, Малёк. Купец идет груженый, стража при нем злая.

В груди неприятно захолонуло, но я не дрогнул ни единым мускулом лица.

— Понял.

— Готовься, — Щукарь опустил узловатую ладонь мне на плечо. — Набег — это не щепку на стапеле тесать. Там всё без дураков. Железо и кровь. Далеко не все на берег вернутся.

Я встретил его колючий взгляд твердо, не моргая:

— Я готов.

Щукарь похлопал меня по плечу — на этот раз ободряюще:

— Верю. Глаза не прячешь. Слабака Волк бы уже давно сожрал, а ты зубы скалишь. И Атаману поперек горла встать не боишься. Ладно, шагай за мной.

Мы двинули к его углу, но мысли мои были уже далеко отсюда. Завтра клич. Послезавтра мы отваливаем от причала.

Времени больше не осталось. Значит, сегодня в потемках — последняя обкатка Дара. Самая важная.

А завтра бой за место на ушкуе.

Нам не пахать и не сеять ржи, Наше богатство — клинки да ножи.

(Песня ушкуйников «Ярость Весла»)

Я лежал на нарах, глядя в глухую черноту. Ватага вокруг надсадно храпела, кто-то ворочался, со скрипом продавливая доски, кто-то невнятно бормотал во сне. В остывшей печурке едва тлели последние угли, и сквозь щели сруба тянуло стылой весенней сыростью.

Я ждал, когда Гнездо заснет окончательно. Когда погаснет последняя лучина в избах «белой кости», стихнет гомон и останется только шум речной струи.

Прошел час, а может и два — время в такой темени тянулось как как смола. Небо плотно укрыло тучами, сожрав луну и звезды. Идеальная, ночь для моего дела.

Я бесшумно сполз с нар. Намотал онучи, влез в башмаки, стараясь дышать через раз. Шагал мягко, наступая на края половиц, чтобы старое дерево не выдало меня скрипом. Дверь потянул на себя плавно, не давая петлям взвизгнуть. Выскользнул в стылую темень и плотно притворил за собой створку.

Ночь встретила меня чернотой, в которой хоть глаз выколи.

Я замер на пороге на десяток вздохов. Прислушался. Тишина. Только мерный плеск волны о сваи причала да глухой шелест ветра в голых кронах деревьев.

Добро. Спят псы.

До воды я шел по памяти, почти наощупь. Руки тянуть не стал, просто считал шаги и слушал пространство: тут угол кузни, тут поворот тропы, здесь брошенные бревна у стапеля. Пару раз едва не свернул шею, споткнувшись о мерзлые комья грязи, но устоял, не издав ни звука. Ни хрена не видно, но эта слепая темень была мне сейчас лучшим союзником — с берега одинокую долбленку никто не разглядит.

Подошвы мягко ступили на доски причала. Пахнуло тиной и мокрой древесиной. Я прокрался на самый край мостков, туда, где к сваям обычно вязали малые рыбацкие лодки.