Книга Ветер и Правда. Том 1, страница 292 – Брендон Сандерсон

Он ощутил, как внутри все скрутило. Тысячи лет потрачены впустую.

Собравшаяся толпа зашепталась. То, что они с Каладином вдруг взлетели, вряд ли сильно кого-то потрясло, поскольку прежде в этот город регулярно наведывались носители Чести, а они не скрывали своих способностей. Однако словами о Правде их проняло. Они знали. Сзет это видел по их реакциям, по тому, как они опускали глаза. Они догадывались, что отступили.

Оставив местных жителей, Сзет с Каладином полетели к монастырю. Он оказался заколочен: все окна-бойницы закрывали прибитые гвоздями доски, а более мощные перегораживали ворота.

Они поднялись на крышу, и там Сзет опустился на колени.

— Я проделаю нам вход. Я должен практиковаться в Расщеплении.

— Пожалуйста, постарайся не поджечь крышу целиком, – попросила Сил.

— Тебе до сих пор доводилось видеть лишь неопытных пыленосцев, – сказал Сзет, прижав ладонь к поверхности каменной плиты. – Любимчики Таравангиана толком не обучены. Они не принимают во внимание древние почетные традиции и практики своих предков.

— Какие же? – поинтересовался Каладин.

— Самообладание, – прошептал Сзет, – и контроль.

Он призвал силу Расщепления. В его народе всегда говорили, что носитель Чести явно могущественнее принесшего клятвы Сияющего. Личный опыт научил Сзета тому, что у слова «могущественный» множество нюансов. Так или иначе, он обратился сквозь время к своему обучению, благословляя тот факт, что его заставили освоить все потоки, – и закрыл глаза.

Ощутил душу крыши.

Расщепление не так уж и отличалось от других искусств. При душезаклинании приходилось убеждать, упрашивать или, если позволяли навыки, повелевать. Камнестражу же требовалось познать камень, сродниться с ним.

При Расщеплении, искусстве пыленесения, ты создавал искру – и контролировал реакцию. В результате мог получиться взрыв. При должной осторожности, однако, можно было добиться высокой точности. Сегодня зажженный Сзетом огонь получился крошечным, едва видимым. Он убедил цельную плиту, что на самом деле она состоит из множества и множества камешков. Крошечных. Едва связанных друг с другом.

Сзет открыл глаза.

— Ты… что-то сделал? – спросил Каладин.

Вместо ответа Сзет кулаком пробил крышу насквозь, и круг пяти футов в поперечнике обратился в прах, осыпавшись в черноту помещения под ними. Сзет скользнул в дыру и провалился в большой зал монастыря, подсвеченный сиянием самосветов в стенах.

Здесь его не ждали ни шаман, ни носитель Чести, готовый напасть. Зато Сзет заметил кое-что в передней части зала, у деревянного алтаря, на котором по традиции покоился камень, добытый из недр земли, вместилище духов спренов.

Перед алтарем скорчилось тело. Иссохшее от времени, с волеформаторским Клинком Чести в руках – широким, плоским осколочным клинком с изгибом и колоколообразным расширением у острия.

Тело принадлежало Сиви-дочери-Сиви, женщине, которую Сзет когда-то знал очень хорошо. Сзет опустился рядом с ней на колени и тихо вздохнул. Ныне мудрость Сиви весьма пригодилась бы.

— Что это? – спросил Каладин, всматриваясь в пол рядом с ней. – Вот эти отметины на камне?

— Надпись? – предположила Сил, по-прежнему маленькая, и махнула Каладину, чтобы поднес свет поближе; наморщила нос. – Я не слишком хорошо читаю по-шински…