Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 7 – Аурика Рейн

Я складываю письмо, прячу его в нагрудный карман и встаю. Колени затекли от каменного пола, и это хорошо: тело снова ощущается моим.

Я поднимаюсь по лестнице в свои покои. Алое платье на кресле всё так же ловит свет. Сто двадцать стежков за каждый день помолвки. Я подхожу к нему, касаюсь подола, провожу пальцами по лунному золоту и отпускаю.

Из-под кровати я вытаскиваю дорожную сумку. Маленькую, потёртую, ещё из дома Бренны. Серое платье без пояса. Рубашка на смену. Тёплый плащ без герба. Нож для бумаг, маленький, тупой, бесполезный, но мой. Медальон на шее. Письмо в кармане.

Алое платье я не беру.

К вечеру аннулирование будет оглашено. К утру обо мне забудут. Я должна уехать до того, как Каэн решит, что делать со мной дальше. До того, как кто-нибудь ещё решит за меня.

Мне двадцать два года. У меня нет мужа, нет имени, нет денег, нет дома, и где-то на запястье горит метка человека, который отверг меня перед тысячей свидетелей и не смог объяснить почему. Но у меня есть медальон, который обжигает пальцы. Письмо без подписи от матери, которую я не помню. И нянька, которая знает больше, чем говорит.

Я стучу в дверь Бренны.

— Мне нужен адрес, – говорю я. – Место, где никто не станет меня искать.

Бренна смотрит на меня долгую секунду. Потом на сумку за моим плечом. Потом снова на меня.

И кивает. Медленно, тяжело, словно двадцать два года ждала именно этих слов.

Я сжигаю дневники на рассвете.

Пламя в камине жадное, голодное, хватает страницы быстрее, чем я успеваю их отрывать. Три года записей. Три года, в которых каждая строчка начинается с его имени или заканчивается им. “Каэн пришёл на ужин. Каэн улыбнулся, когда я рассказала про садовника. Каэн положил руку мне на поясницу, пока мы шли по галерее, и я забыла, как дышать”.

Чернила вспыхивают синим. Потом оранжевым. Потом ничем.

Руки пахнут гарью и чернилами, и под ногтями серая зола. Я вытираю пальцы о подол ночной сорочки, потому что полотенца в этих покоях, каждое полотенце, каждая салфетка, каждый проклятый гребень вышиты гербом Драстаров. Белый дракон на серебряном поле. Я больше не хочу к нему прикасаться.

За окном небо бледное, предрассветное, цвета разбавленного молока. Аравонн просыпается медленно: далеко внизу стучат колёса первых телег, переклиаются торговки на нижнем рынке, и откуда-то с крыш доносится хриплый крик голубей. Обычное утро. Для всех, кроме меня.

Сундук стоит у кровати, уже собранный. Бренна помогала ночью, молча, только пальцы у неё подрагивали, когда она складывала бельё. Два платья, оба серые, без гербов, из грубого дорожного полотна. Тёплый плащ, шерстяной, без подкладки из лунного шёлка. Сапоги на низком каблуке, не бальные туфли, в которых я пришла в этот дом. Медальон матери на шее, тёплый от моей кожи, словно живой. Письмо в кармане плаща, сложенное вчетверо, прижатое к сердцу.

“Не позволяй им забрать небо.”

Я не знаю, что это значит, мама. Я не знаю, кто “они”. Но ты написала это двадцать два года назад, спрятала в детском сундуке, который Бренна хранила всё это время, и на бумаге остался слабый запах зимних роз. Ты знала. Ты знала, что однажды мне понадобится бежать.

Алое платье висит на спинке кресла. То самое, в котором я стояла перед алтарём. Ткань тяжёлая, шёлковая, расшитая серебряной нитью по подолу. Я смотрю на него и чувствую, как горит метка на запястье, уже не золотая, а тёмная, багровая, как засохшая кровь. Два дня назад это платье было свадебным. Теперь это саван.