Книга Отвергнутая истинная Высшего дракона, страница 5 – Аурика Рейн

— Не могу.

— Не можешь или не хочешь?

Молчание.

Я стою и смотрю на него. Жду продолжения. Жду, что он скажет, когда узнал, почему молчал шесть месяцев, почему дал мне полюбить его, почему не предупредил до помолвки, до метки, до ночи, когда он держал мою руку, пока я кричала от боли, и я думала, что это и есть любовь.

Он молчит.

Я делаю три шага вперёд, подхожу к нему вплотную, поднимаю правую руку и бью его по лицу открытой ладонью.

Каэн не уклоняется.

Его голова чуть поворачивается от удара. На скуле красное пятно в форме моей ладони. Я вижу, как его перстень крутится на безымянном пальце сам по себе, нервный рефлекс, которого я раньше у него не замечала. Или замечала. Утром, когда он застёгивал мне браслет, его пальцы дрожали. Я тогда приняла это за нежность.

— Ты отобрал у меня мою жизнь перед тысячей свидетелей, – говорю я, и мой голос тише, чем когда-либо, – и ты не можешь объяснить мне почему.

Каэн смотрит на меня. Золотые глаза, которые я любила. Ни жалости, ни презрения. Что-то другое, чему я не знаю названия.

Он молчит.

Я поворачиваюсь и выхожу из комнаты.

Коридор. Тридцать два шага в обратную сторону. Я не оборачиваюсь. Арвид у двери смотрит в стену. Я прохожу мимо него, считая шаги, чтобы не считать удары сердца.

В своих покоях я сажусь на кровать и замечаю, что правая рука дрожит. Та, которой я его ударила.

Дрожит не от гнева.

Я сижу и жду, пока дрожь уйдёт. Не уходит.

За окном рассвет давно кончился. Солнце стоит высоко, ползёт по каменному полу, касается сложенного платья на кресле. Лунное золото вспыхивает. Я отворачиваюсь.

Метка на запястье пульсирует тупой, ноющей болью. Не острой, как вчера. Острая была на алтаре, когда хотелось кричать. Сейчас она вросла глубже, устроилась под кожей, словно паразит, нашедший себе дом.

Стук в дверь.

Я не отвечаю.

Дверь открывается.

Бренна.

Она входит тихо, как входила ко мне в детстве, когда я болела. Поднос в руках: бульон, хлеб, стакан воды. Обычная забота. Обычная Бренна. Только лицо у неё не обычное.

Она бледная. Бледнее, чем вчера на церемонии. Веснушки на её щеках проступают крупно, темнее обычного, словно нарисованные углём. Глаза красные, но сухие. Она плакала, но давно, не при мне.

Бренна ставит поднос на стол, садится рядом со мной на кровать и берёт мою руку, ту самую, дрожащую. Её пальцы холодные.

— Выпей бульон, – говорит она. Голос ровный, материнский, без надлома.

— Не хочу.

— Выпей.

Я пью. Горячий, солёный, куриный. Он проходит по горлу, и где-то внутри меня что-то отпускает, совсем чуть-чуть, словно сжатый кулак разжал один палец.

Бренна не спрашивает, как я. Не спрашивает, что сказал Каэн. Не утешает. Просто сидит и держит мою руку.

Это страннее, чем я готова признать.

Бренна всегда утешает. Это её способ быть рядом: слова, прикосновения, колыбельные на старом языке, которые я наполовину забыла. Сейчас она молчит. Смотрит в стену, а левая рука лежит на колене, и пальцы чуть подрагивают, словно она что-то считает про себя.

— Бренна.

— Да, девочка.

— Ты знала?

Тишина. Секунда. Две. Три.

— Я не знала, что он откажет на алтаре, – говорит она наконец.

Это правда. Но не вся правда. Я слышу это в паузе перед ответом, в том, как она не поднимает глаз. Бренна никогда не врёт. Просто не договаривает.