Книга Попаданка-Акушерка: на Службе у Князя!, страница 2 – Инесса Голд

Я рухнула на колени прямо в ледяную жижу, игнорируя вспышку боли в содранной коже, и склонилась над роженицей.

— Эй! А ну стой! - взревел страж порядка, хватаясь за дубинку на поясе.

— Заткнись и держи ее за плечи! - рявкнула я.

Это был мой фирменный баритон. Тот самый голос, которым я двадцать лет вгоняла в священный ужас нерадивых интернов и самоуверенных хирургов. В нем не было ни истерики, ни мольбы - только чистая, концентрированная власть человека, который знает, как отвоевать жизнь у смерти.

Городовой опешил. Его мозг, привыкший к четкой иерархии, дал сбой. Эта интонация никак не монтировалась с образом уличной шарлатанки. Он машинально опустил дубинку и, шагнув вперед, тяжело придавил бьющиеся плечи нищенки к земле. Мужик оказался крепким, хватка - железной. То, что нужно.

Я задрала грязный подол женщины. Так и есть. Симптом "черепахи". Головка ребенка показывается наружу во время потуги, а затем втягивается обратно, словно на тугой резинке. Дистоция плечиков. Плод крупный, застрял в родовых путях. Пуповина пережата. Счет идет даже не на минуты - на секунды. Если я не вытащу его сейчас, ребенок задохнется, а мать истечет кровью из-за разрывов.

— Мужик! - я вскинула голову, выхватив взглядом в притихшей толпе здоровяка в засаленном кожаном фартуке. Мясник. - Дай нож! Живо! И водку, если есть!

Толпа ахнула.

— Не дам, ты ее прирежешь, ведьма! - попятился мясник.

— Она и так сдохнет через минуту, и ты будешь на это смотреть! - отрезала я, протягивая окровавленную ладонь. - Нож!

То ли мой тон, то ли безумный взгляд сработали. В мою руку лег тяжелый, хорошо заточенный тесак для разделки туш, а кто-то из толпы сунул мне откупоренную стеклянную бутыль с мутной жидкостью. Я щедро плеснула вонючую сивуху себе на руки, смывая уличную грязь, и обильно полила лезвие. Примитивная антисептика, от которой любой современный врач упал бы в обморок, но выбора не было.

— Слушай меня внимательно, - я посмотрела в глаза Архипу. Лицо мужика посерело, он явно не подписывался на роль акушера, но держал роженицу крепко. - Сейчас ты давишь ей на бедра, сгибаешь ее ноги так, чтобы колени прижались к ее же ушам. Понял? Максимально плотно! Давай!

Прием МакРобертса. Угол наклона таза изменился. Я уперлась руками в живот женщины, нащупывая переднее плечико младенца. Не идет. Застряло намертво за лонным сочленением. Ткани матери не пускают. Времени на сантименты не осталось.

Я не стала тратить драгоценные секунды на уговоры зевак. Задрала свои собственные промокшие юбки, нащупала край относительно чистой нижней сорочки, надкусила шов зубами и с треском оторвала широкую полосу льняной ткани.

— Держи ее крепче, сейчас она будет орать, - бросила я городовому.

Я приставила лезвие мясницкого ножа к напряженной до предела промежности женщины и одним точным, выверенным движением сделала разрез. Эпизиотомия без наркоза. Нищенка зашлась в истошном, хриплом крике, выгибаясь дугой, но тяжелый страж порядка удержал ее на земле.

Кровь хлынула на мои руки, заливая рукава, но путь был свободен. Я ввела пальцы внутрь, нащупала заднее плечико ребенка и с силой провернула плод на сто восемьдесят градусов по принципу винта. Прием Вудса. Хрустнуло. Ключица сломана, но это меньшее из зол - кости у младенцев срастаются быстро. Главное - он поддался.