Книга Дайв, страница 56 – Александр Науменко

Она больше никогда не будет жить так. Не потому, что потеряла руку. А потому, что потеряла что-то ещё, что-то, чему нет названия, но без чего всё остальное теряет смысл. Может быть, это называется беспечность. Может быть, вера в то, что плохое случается с другими. Может быть, просто молодость.

Слеза скатилась по виску и впиталась в подушку. Одна. Яна не позволила себе вторую.

В коридоре на стуле сидела Даша. Она не могла заставить себя уйти из больницы, хотя врачи предлагали ей место в гостинице. Она сидела и смотрела в стену, и лицо её ничего не выражало.

Медсестра подошла к ней и протянула одеяло. Больничное, тонкое, с выцветшей голубой полоской.

— Тебе бы лечь, милая, — проговорила она мягко. — Есть свободная кушетка в процедурном кабинете.

— Я посижу, — ответила девушка.

— Ты в шоке. Тебе нужен отдых.

— Я в порядке.

Медсестра посмотрела на неё, на её сухие глаза, на руки, лежавшие на коленях ладонями вверх, на чёрное пятно на щиколотке, оставленное кальмаровыми чернилами, и не стала спорить. Просто накинула одеяло на плечи и ушла.

Даша сидела. Она думала о Штрихе. О том, что завтра утром кот проснётся и пойдёт к миске. Миска будет пустой, потому что соседка обещала приходить только раз в два дня, а Даша уехала четыре дня назад. Штрих постоит у миски, понюхает пустую керамику, посмотрит на дверь и уляжется на подоконник. Будет ждать. Он всегда ждёт. Каждый раз, когда она уезжает на съёмки, он ждёт у двери, и когда она возвращается, он даже не мяукает, а просто трётся о ногу и уходит на кухню, и это его молчаливое «ты вернулась» каждый раз сжимает ей сердце.

Она вернётся. Она вернётся к Штриху, к своей квартирке в Люберцах, к бабушке в Туле, к чаю вечером перед сериалом. Она вернётся и больше никогда не поедет ни на какую съёмку. Никогда не наденет купальник перед камерой. Никогда не войдёт в море. Она будет жить тихо, незаметно, как жила всегда, только теперь, в отличие от прежнего, она будет знать цену этой тишине.

Даша натянула одеяло и закрыла глаза, слегка раскачиваясь. За закрытыми веками стояла Соня. Сонька-огонь, рыжая, громкая, смешливая, которая хотела рыбку в кадре и мечтала о чёрной икре. Её белые руки мелькали над водой, и на запястье блестела цепочка. Руки дёрнулись и исчезли. Даша открыла глаза. Стена. Коридор. Тишина. Запах антисептика.

Она поняла, что будет видеть эти руки каждый раз, когда закроет глаза. Сегодня, завтра, через месяц, через год. Всегда. Белые руки на фоне тёмной воды. И цепочка, которая блеснула на солнце за секунду до того, как всё закончилось.

Эвелина Борисовна находилась в отдельной палате под успокоительным. Женщина спала, и во сне её губы шевелились, будто она продолжала отдавать распоряжения.

На тумбочке рядом с её кроватью лежал мобильный телефон. Экран периодически загорался, высвечивая имена и номера. Сабуров звонил четыре раза. Офис «Силуэт Элит» звонил шесть раз. Журналист из какого-то издания звонил дважды. Все эти звонки оставались без ответа. Они будут без ответа ещё долго. Эвелина Борисовна, которая всю жизнь контролировала каждую минуту, каждый кадр, каждое слово своих кошечек, сейчас не контролировала ничего. Даже собственный сон, в котором белые тени скользили по бирюзовой воде, и чей-то голос, похожий на Кирин или Машин, спрашивал: «Эвелина Борисовна, а что там?», и она пыталась ответить «рыба, не отвлекайтесь», но слова застревали в горле, и тени подплывали всё ближе, и ближе, и ближе.