Книга Дайв, страница 28 – Александр Науменко

Пол под нами дрогнул. Аня ухватилась за мой локоть. Рёв продолжался секунд тридцать, потом начал стихать, превращаясь в глубокое, ровное гудение. Поток вышел на постоянный режим.

— Что ты сделал? — прокричала жена сквозь гул.

— Открыл аварийный слив. Вода из подземного озера сейчас идёт прямо в зал, где мурены. Турбулентность, взвесь, мусор. Для них это землетрясение. Их боковая линия сходит с ума. Поток сносит их в глубокие штольни.

— Надолго?

— Не знаю. Минут на пять, может, десять. Пока они не придут в себя.

Аня посмотрела на меня. Потом на маховик. Потом на меня. И я увидел, как в её глазах что-то изменилось. Страх не ушёл, но поверх него легла решимость. Решимость выжить.

— Тогда мы идём сейчас, — произнесла она.

— Да.

Мы побежали обратно к пирсу, держась за руки. По коридорам, мимо лаборатории с её банками и дневниками, мимо генераторов, через затопленный участок, по щиколотку в воде, в которой метались потревоженные кальмары. Они шарахались от нас, мелькая щупальцами в мутной взвеси, и ни один не попытался схватить.

Пирс. Баллоны. Я помог жене надеть спарку. Компенсатор у неё отсутствовал, поддувать нечего, и это означало, что регулировать плавучесть она не сможет. Супруга будет тонуть. Ей придётся активно грести и дышать из моего октопуса, потому что экономить собственный воздух без компенсатора невозможно, так как слишком много будет усилий на поддержание глубины.

— Ты держишься за мой ремень, — проговорил я, затягивая на ней лямки спарки. — Не отпускаешь. Дышишь из моего октопуса. Свой регулятор оставляешь как запасной. Я плыву первым, ты за мной. Ходовой конец должен быть на месте, если течение его не унесло. Находим линь, идём по нему до шкуродёра, протискиваемся, выходим в открытое море. Глубина двадцать пять, всплываем по стене. Без остановок, без декомпрессии, на это нет воздуха. Риск кессонки есть, но это лучше, чем остаться здесь.

— Я всё поняла.

— Свет выключаем.

— Что?

— Свет. Выключаем. Немец писал, что созданные мурены идут на электрическое поле. Если включить свет, они бросятся прямо на источник. Мы пойдём в темноте. Наощупь. По ходовому концу.

Она сглотнула.

— Хорошо, — проговорила она. — Хорошо.

Я взял нож. Проверил лезвие большим пальцем. Острое. Широкое. Тяжёлое. Единственное оружие, которое у нас оставалось. Ружьё разряжено, слип потерян, и всё это валялось где-то там, на дне.

Мы подошли к краю пирса. Чёрная вода находилась внизу, и в ней, далеко, в глубине, гудел поток из открытого канала. Турбулентность ощущалась даже здесь, на поверхности: вода чуть подрагивала, и по ней пробегала рябь, как от далёкого взрыва.

— Аня.

— Да?

— Я тебя люблю.

Она повернулась ко мне. В полутьме каверны, в свете двух фонарей, лежавших на бетоне пирса, её лицо показалось мне совсем спокойным, лишённым всяких следов недавней паники.

— Ну ты и нашёл время, — проговорила она едва слышно. — Но я тоже тебя люблю.

Мы щёлкнули тумблерами на рукоятках, погрузив бетонную каверну во мрак. Абсолютная, плотная темнота мгновенно сомкнулась вокруг нас. Я нащупал руку жены, сжал её тонкие пальцы в перчатке, шагнул вперёд и упал в невидимую пустоту.

Вода приняла нас жёстко. Турбулентность от открытого гидравлического канала превратила подземный бассейн в кипящий котёл. Мощные завихрения дёргали за ласты, крутили тело, сбивали ориентацию в пространстве. Я грёб свободной рукой, пытаясь нащупать шершавый каменный край пирса и отыскать привязанный там жёлтый полиамидный линь. Аня мёртвой хваткой держалась за мой поясной ремень, дыша из моего запасного лёгочного автомата. Её частые, прерывистые вдохи отдавались нервной вибрацией в моё правое плечо.