Книга Дайв, страница 26 – Александр Науменко

— Да.

— Единственный путь назад, всё-таки через воду.

— Да. К сожалению.

— Через них.

— Да.

Аня стояла у подножия залитого бетоном колодца и смотрела вверх, на серую безнадёжную пробку.

— Пятнадцать метров, — проговорила она. — Пятнадцать метров бетона между нами и солнцем. Между нами и машиной. Между нами и нормальной жизнью.

— Не думай об этом.

— А о чём мне думать? О муренах?

Голос её дрогнул, и она замолчала, стиснув зубы. Я видел, как она борется с собой, не давая эмоциям прорваться наружу. Она была сильной. Сильнее, чем выглядела, сильнее, чем думала о себе. Но каждый человек имеет предел, и она приближалась к своему.

— Знаешь, что самое страшное? — заговорила она через минуту, тише, спокойнее. — Не мурены. Не темнота. Не бетон. Самое страшное, что мы пришли сюда добровольно. Сами. Никто нас не тащил в закрытых грузовиках. Мы спустились по «козьей тропе», надели баллоны, прыгнули в воду и полезли в дыру. По собственной воле. По твоему любопытству и моей глупости.

— Ты не глупая.

— Я глупая, потому что пошла за тобой. Я всегда иду за тобой. В каждую дыру, в каждый грот, в каждую авантюру.

— Я тебя не заставлял.

— Нет. Не заставлял. Ты просто смотришь этими своими глазами, в которых горит такой восторг, такое мальчишеское счастье от очередной находки, что я не могу сказать «нет». Физически не могу. Потому что я люблю тебя, дурака, и потому что мне тоже интересно. Мне всегда интересно. И вот это, Олег, это и есть моя глупость.

Я молчал. Потому что она была права. Во всём права, от первого до последнего слова. И мне нечего было ей возразить.

Она прислонилась к стене рядом с гермодверью и медленно сползла на пол. Села, вытянув ноги, уронив руки на колени. Фонарь лежал на полу рядом, и его луч освещал потолок, создавая круглое жёлтое пятно на сером бетоне.

Я сел рядом. Несколько минут мы молчали. В тишине бункера, абсолютной, мёртвой, ватной, я слышал только наше дыхание и далёкий, на пределе восприятия, звук капающей воды.

— У Бродского есть стихотворение, — заговорила жена, не поворачивая головы, глядя в потолок. — «Я входил вместо дикого зверя в клетку». Я всегда думала, что это метафора. Про несвободу, про эмиграцию. А сейчас сижу в немецком бункере, и вокруг, буквально, звери. Дикие.

— Не совсем дикие. Выведенные.

— Это гораздо хуже.

— Хуже.

Она повернула голову и посмотрела на меня. В слабом отражённом свете её лицо выглядело незнакомым. Покрасневшие глаза, синеватые губы. Она сильно замёрзла. Мокрый неопрен в холодном бетонном коридоре не грел, а охлаждал.

— Олег. Скажи мне, что у тебя есть план.

— У меня есть план, — ответил я.

— Настоящий?

— Частично.

Я встал. Подошёл к стене и начал рассматривать трубы. Дренажная система. Кляйн писал, что она обеспечивала циркуляцию воды в бассейнах. Подогрев, аэрация, подачу свежей морской воды. Генераторы мертвы, подогрев не работает, но сама система, гравитационная гидравлика, основанная на разнице уровней подземного водоносного горизонта и моря, может функционировать до сих пор. Артезианский принцип. Разница давлений.

Я вспомнил слабое течение в щели, на входе. Оно шло не из моря, а из бункера. Значит, вода откуда-то поступает. И если она поступает, значит, дренажная система работает. Хотя бы частично.