Книга Дайв, страница 21 – Александр Науменко

— Восемьдесят лет. В темноте. Поколение за поколением. Чем они питались?

— Говорю же, друг другом. Рыбой, которая просачивалась через дренажную систему. Кальмарами. Тем, что заносило течение. Или находились в некой спячке.

— И теперь мы должны пройти через них обратно.

Я не ответил сразу. Положив журнал Кляйна обратно на стол, я повёл фонарём по лаборатории ещё раз, медленнее. В дальнем конце помещения, за последним стеллажом, обнаружился ещё один проход. Низкий, не выше полутора метров, без двери. Просто прямоугольный проём в бетонной стене, над которым кто-то от руки написал белой краской по-немецки «Aufbewahrung II». Хранилище номер два.

— Олег, не надо.

— Я только загляну.

— Ты всегда «только заглядываешь». А потом мы оказываемся по горло в неприятностях.

Я пригнулся и шагнул в проём. Аня постояла секунду и пошла следом, потому что оставаться одной в лаборатории с банками и мертвецами ей хотелось ещё меньше, чем идти за мной.

Коридор тянулся метров семь, низкий, давящий, с потолком, который задевал макушку. Стены здесь были не облицованы, голый бетон с отпечатками опалубочных досок и потёками высолов.

Хранилище оказалось квадратным, метров шесть на шесть. Потолок выше, чем в коридоре, около двух с половиной метров. И здесь было холоднее. Заметно холоднее, чем в лаборатории и в коридорах. Воздух тянул из какой-то невидимой щели в стене, и этот воздух нёс в себе сырость.

Я направил фонарь вперёд и остановился. Вдоль трёх стен, на стальных стеллажах, в четыре яруса, стояли банки. Не десятки, а сотни. Стеклянные ёмкости от литровых до десятилитровых бутылей, запечатанные сургучом, парафином, свинцовыми крышками. Часть разбилась, и их содержимое давно вытекло, оставив на полках бурые, смолистые пятна. Но большинство уцелело.

В ближайшей банке, трёхлитровой, с пожелтевшей клеёнчатой этикеткой, на которой я разобрал номер «S-47» и дату «11.1943», плавало существо. Рыба. Или то, что когда-то было рыбой. Тело обычное, сантиметров двадцать, серо-серебристое, с чётко различимыми чешуйками. Плавники, хвост, жаберные крышки. Всё нормально, всё анатомически верно. Кроме глаз.

Глаза были круглые, крупные, непропорционально большие для такой головы. И радужка, сохранившаяся в формалине, была не рыбьей. Не круглый, не овальный зрачок, а нечто иное. Зрачок имел неправильную форму, вытянутую вертикально, с рваными, лучистыми краями, напоминающими человеческую радужную оболочку. И цвет. Даже после восьмидесяти лет в консерванте радужка сохранила серо-голубой оттенок, который не встречается ни у одной черноморской рыбы.

Я поднёс фонарь ближе. Рыба висела в мутной жидкости, чуть наклонившись, и её глаза, эти неправильные, полулюдские глаза, смотрели прямо на меня. Тупо, мёртво, бессмысленно. Но от этого взгляда по спине прошёл холодок, который не имел отношения к температуре воздуха.

— Аня, не подходи.

— Я уже подошла.

Она стояла рядом и смотрела на банку. Луч её фонаря подрагивал.

— Что это, — произнесла она.

Не вопрос. Утверждение. Она не хотела знать ответ. Она хотела, чтобы я сказал что-нибудь успокаивающее.

— Не знаю. Какая-то генетическая модификация. Или мутация. Кляйн экспериментировал не только с муренами и кальмарами.

Я перешёл к следующей полке. Банка побольше, литров на пять, с металлической крышкой, залитой сургучом. Внутри лежало нечто, напоминающее лягушку, но с длинным, сплющенным туловищем и четырьмя конечностями, которые заканчивались не лапками, а чем-то вроде плавниковых лучей, собранных в пучки и напоминающих расставленные пальцы. Задние конечности были значительно длиннее передних, непропорциональные, с утолщёнными суставами, как у недоразвитого зародыша, которого заставили расти слишком быстро. Кожа амфибии была бесцветной, полупрозрачной, и через неё, даже в формалине, проступали тёмные контуры внутренних органов и сосудистая сетка.