Книга Опрокинутый в жизнь, страница 84 – Алексей Небоходов

Дыхание у мужчины стало частым и хриплым, и он больше не пытался себя сдерживать. Вода стекала по волосам Маши, по лицу, мешалась с тонким ручейком крови у виска, но он не обращал внимания — его интересовало другое, сейчас, в эту минуту. Он вцепился в неё так, что на коже тут же выступили красные пятна от пальцев. Мокрый кафель холодил ей спину, мышцы не сопротивлялись, и для мужчины это была самая сладкая форма власти — полная, безотзывная, абсолютная.

Когда он соединился с ней, девушка не издала ни звука — только дёрнулась всем телом, будто отдалённый спазм пробежал по нервам. Он зажал ей ладонью рот и нос так, что в какой-то момент подумал: задохнётся прямо сейчас, и ему даже не придётся ничего доделывать, всё сложится само. Но потом ослабил хватку: не хотел, чтоб всё закончилось вот так, слишком быстро. Даже прикрывал ей лицо ладонью от горячей воды, чтобы не захлебнулась раньше времени.

Всё происходило в тишине, в которой фоновый шум воды сделался мерным, монотонным, как звук за стеной. Он делал то, зачем пришёл, не торопясь — время для него остановилось. Ни одной мысли, только механика, только сцепка тела и плитки, только рваное дыхание и биение собственного сердца. Вода лилась ей на лицо, скатывалась по щекам и шее, смывала и кровь, и пену, и, кажется, саму Машу по чуть-чуть.

Когда он закончил, испытал облегчение — будто выдохнул разом всю копившуюся годами злость, всю изжогу и обиду.

Когда Маша пришла в себя, сначала почувствовала боль — тупую, пульсирующую, заполнявшую всю голову. Потом холод под щекой. И только потом до неё дошло. Она лежала на полу душевой, мокрая, голая, с гудящей от боли головой. Вода всё ещё лилась из душа, но стала ледяной.

Маша попыталась пошевелиться и сразу пожалела — тело отозвалось новой волной боли. Не только голова — болело всё, снизу доверху. Попробовала сфокусировать взгляд, поднять голову.

Насильник сидел на корточках рядом, смотрел на неё холодно и с интересом — так дети рассматривают раздавленного жука. Перебирал пальцами её волосы, пробовал на ощупь.

— Очнулась, — сказал он без удивления, без выражения. — Хорошо. А то я думал, тебя придётся добить без разговора.

Маша попыталась отодвинуться, но тело не слушалось. Или не хотело слушаться — каждое движение отдавалось болью, тупой и острой одновременно. Внутри всё горело, будто кто-то прошёлся наждачной бумагой по самым нежным местам.

И тут до неё дошло то, что случилось, пока она была без сознания. То, почему так больно внизу живота, почему бёдра липкие и мокрые не только от воды.

— Ты — слово вышло хриплым, чужим.

— Да, — просто ответил он. — А ты даже не кричала. Обидно, знаешь ли.

Пальцы скользнули по её щеке — почти нежно, почти с сожалением. Маша дёрнула головой в сторону, ушла от прикосновения. Это простое движение потребовало от неё немыслимых усилий.

— Почему? — только и смогла спросить она. В этом вопросе уместилось всё сразу — и непонимание, и то, что её предали, и то, что она уже не выберется.

Он не ответил. Только улыбнулся — одним углом рта, кривой улыбкой, не затрагивающей глаза. Взгляд оставался холодным, изучающим, как у врача над препаратом.

Маша попыталась подтянуться на руках, приподняться хотя бы на локтях. Мокрый кафель скользил под ладонями, не давал опоры. Тело, послушное и сильное на корте, теперь отказывалось выполнять даже простейшие команды.