Книга Опрокинутый в жизнь, страница 77 – Алексей Небоходов

Протасов молча протянул руку. Сомов передал ему пакет, и Протасов поднёс его ближе к глазам, всмотрелся в размытые строчки. Дата, время, список заказов — всё сходилось. Утро того дня, вечером которого Ольгу Никитину задушили в больничном парке.

— Как он оказался рядом с трупом? — спросил Протасов, хотя уже знал ответ — и боялся его.

Голос Сомова стал тише, звучал почти доверительно:

— Кто-то взял его со стола. И оставил там, когда сжимал её шею.

Между ними повисло непроизнесённое: «Убийца был в «Маяке» тем утром. И, скорее всего, сидел прямо рядом с Милой». Сидел рядом с Милой, которая сейчас, в эту самую минуту, расставляла стаканы с водкой у костра. Возможно, в тот день убийца точно так же брал свой стакан из её рук, благодарил кивком, улыбался в ответ на шутку. А потом пошёл в больничный парк, чтобы встретить там её лучшую подругу и

Протасов оттолкнул от себя эту мысль. Слишком страшно было представлять, что хорошо знакомый ему человек — один из четверых, кого он знал с детства — окажется убийцей.

— Вы всерьёз думаете, что это кто-то из них? — спросил он и кивнул в сторону костра, где силуэты девятерых друзей чернели на фоне пламени.

Сомов методично раскусил леденец. Хруст сахара прозвучал в ночной тишине неожиданно громко.

— Чек — это не просто улика, Виктор Николаевич. Это послание. Случайностей не бывает. Он мог побывать в руках у каждого из них: Мила могла передать его, Дима — выхватить, Ваня — поднять со стола, Коля — достать из кармана Милы под предлогом проверить сумму. Любой из них, — Сомов выделил это слово, — мог забрать чек и унести с собой.

— Зачем? — Протасов качнул головой. — Зачем убийце брать с собой кассовый чек?

— А зачем маньяки берут трофеи? — Сомов посмотрел на него снисходительно, как опытный учитель на способного, но наивного ученика. — Это напоминание. Свидетельство. Доказательство для самого себя, что он был там, среди них, что он — часть их компании, и никто — никто! — не заподозрил его. Это даёт им чувство власти, ощущение превосходства. Они смакуют это — быть хищником среди травоядных, волком в овчарне.

Что-то в словах Сомова задело Протасова — между строк сквозило нечто, чего следователь не выкладывал до конца.

— У вас была подобная практика? — спросил он осторожно, хотя ответ был очевиден. Сомов говорил не как человек, прочитавший об этом в учебниках, а как тот, кто видел всё собственными глазами.

— Был один случай в Туле, — Сомов кивнул. — Убийца срезал пуговицы с одежды жертв. Обычные пуговицы — пластиковые, металлические, костяные. Хранил их в шкатулке у себя дома. Когда мы его взяли, он мог рассказать точно, кому какая принадлежала. Описывал в деталях, как она выглядела, что говорила, как умирала. Для него эти пуговицы были входными билетами в театр воспоминаний.

Протасов поёжился, хотя ночь была тёплой. Горло у него пересохло. Он снова взглянул на кассовый чек, пытаясь разглядеть в смятом клочке бумаги что-то большее — знак, подсказку, любую зацепку, которая указала бы на конкретного человека. Но кроме списка заказов в чеке ничего не было, ни одной приметы.

— Если он взял чек утром, а убил её вечером — начал Протасов, но не закончил фразу.

— Значит, он планировал, — завершил за него Сомов. — Планировал и ждал. И этот чек — свидетельство того, что всё было обдумано заранее. Он выбрал её не случайно, не импульсивно. Он решил, что она будет следующей.