Книга Опрокинутый в жизнь, страница 19 – Алексей Небоходов

Грудь сдавило, Петя задышал коротко и часто — так было каждый раз, когда в квартире начинался скандал. Хотелось стать маленьким и незаметным, забиться в щель между шкафом и стеной, исчезнуть, чтобы никто не видел и не слышал.

— Два… три… — числа отгораживали от происходящего за дверью.

Звуки на кухне становились громче, и что-то тяжёлое ударилось о стену — может быть, стул, может быть, кастрюля, — после чего Надежда закричала, а Игорь выругался короткими резкими словами, которые Петя давно научился пропускать мимо ушей, не понимать, не впускать внутрь. Потом хлопнула входная дверь, и наступила тишина — внезапная, оглушающая после шума.

Петя продолжил считать — четыре, пять, шесть… — и на шестой отметке позволил себе выдохнуть, потому что хлопок двери означал, что Игорь ушёл, а может, Надежда заперлась в ванной, но в любом случае скандал закончился, хотя бы на время.

— Семь, восемь… — с каждым произнесённым числом Петя чувствовал, как отпускает, как давление в груди слабеет.

Он поглаживал раковину, прослеживая пальцем её извилистый край, и эти простые повторяющиеся движения возвращали порядок. На кухне негромко звякнула посуда — не угрожающе, не резко, потом послышались лёгкие шаги Надежды и звук льющейся воды, и это были безопасные звуки, часть нормального утра.

— Девять, десять, одиннадцать… — комната постепенно наполнялась светом, серая вода моря за окном приобрела голубоватый оттенок, на горизонте появилась тонкая полоска рассвета.

Петя любил это время суток — тихое, пограничное, когда ночь уже закончилась, а день ещё не набрал силу.

— Двенадцать, тринадцать…

Мир за дверью мог быть хаотичным и непредсказуемым, люди могли кричать, плакать, уходить и возвращаться, но в его мире всё подчинялось простым правилам: семнадцать трещин на потолке, сорок две раковины на полке, шестьдесят восемь ступенек на лестнице, тысяча сто шагов до продуктового магазина.

Когда люди смотрели на Петю, в их глазах мелькало что-то — жалость или непонимание, или то и другое сразу, — и они говорили между собой: «Не такой, как все», думая, что он не слышит или не понимает. Врачи в районной поликлинике давно поставили ему диагноз с длинным непонятным названием, но эти медицинские термины мало что значили: Петя понимал мир иначе — через ощущения, прикосновения, ритмы и повторения. Сложные разговоры часто ускользали от его понимания, но настроение человека он считывал безошибочно — по походке, по дыханию, по тому, как звучит голос.

— Четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать… — на кухне шумел на плите чайник и стучали чашки о столешницу, что означало: скандал матери с отчимом закончен, можно будет спокойно позавтракать.

В такие дни Надежда обычно была тихая и печальная, но не злая — делала бутерброды с сыром, наливала сладкий чай и иногда даже пыталась улыбнуться, хотя глаза при этом оставались пустыми и усталыми.

— Семнадцать, — сказал Петя, и ритуал завершился.

Петя выдохнул с облегчением — день начался правильно, несмотря на утреннюю ссору за стеной. Он бережно положил раковину обратно на тумбочку, точно на то же место, где она лежала всегда, расправил одеяло, разгладил складки.

Память хранила все важные детали окружающего пространства: на зелёной облупившейся двери продуктового есть царапина внизу, похожая на букву «К», третья ступенька на лестнице скрипит громче остальных, от дома до автобусной остановки нужно пройти мимо трёх тополей, одного фонаря с разбитым плафоном и жёлтой скамейки с облупившейся краской. Когда всё вокруг менялось, эти постоянные величины помогали не потеряться.