Книга Опрокинутый в жизнь, страница 164 – Алексей Небоходов

— Переводим в реанимацию, — сказала Морозова. — Наблюдение круглосуточное. При любых изменениях — сразу вызывать.

Нина кивнула, уже готовая к транспортировке. Лена собирала использованные инструменты. Дальше всё было знакомо до мелочей — рутина после сложной операции, которую каждая из них проделывала не один десяток раз.

Морозова вышла в коридор, где пахло больничной едой и дезинфицирующими средствами. Сняла хирургическую маску, потёрла переносицу — на коже остались красные следы от резинки. За окном в конце коридора появился закат — оранжевая полоса в небе над крышами домов.

Коридор хирургического отделения тянулся на тридцать семь плиток от стены до стены. Кира знала это точно, потому что считала уже четвёртый час подряд. Тридцать семь квадратов бледно-зелёного линолеума, каждый размером ровно тридцать на тридцать сантиметров. Некоторые плитки были светлее других — там, где меньше ходили. Другие потемнели от времени и въевшейся грязи. Одна, восемнадцатая от левой стены, треснула зигзагом. Ещё одна, двадцать третья, была слегка приподнята по краю — об неё постоянно спотыкались медсёстры, толкающие каталки.

Тридцать семь плиток туда. Тридцать семь обратно.

Кира сидела на пластиковом стуле — из тех дешёвых, штампованных, которые ставят в очередях и приёмных. Спинка упиралась ей между лопаток, сиденье было слишком узким, но она не замечала дискомфорта. Вся её сосредоточенность ушла на подсчёт плиток, на механическое движение глаз слева направо, справа налево. Подсчёт успокаивал и позволял не думать.

Стены коридора были покрашены в больничный бледно-зелёный цвет — якобы успокаивающий, на деле вызывающий тошноту. Краска местами облупилась, обнажив серый бетон. Под потолком гудели лампы дневного света — не все, три из семи не работали, чередуя яркий свет с полутьмой. Лица проходящих мимо людей в этом освещении выглядели землистыми, нездоровыми.

Пахло хлоркой, лекарствами и чем-то ещё — неопределённым, но безошибочно больничным. Запах, который не выветривался из этих стен десятилетиями. К нему примешивался слабый дух столовой с первого этажа — что-то среднее между кашей и тушёными овощами.

Кира считала. Тридцать семь. Тридцать семь. Тридцать семь.

Её одежда была порвана в нескольких местах — рукав блузки висел лоскутом, на джинсах зияла дыра на колене. Следы схватки в квартире, следы рук Протасова, которые рвали и ломали. Кира не переодевалась перед больницей — просто накинула кофту поверх разорванного и села в скорую рядом с носилками, на которых лежал Петя.

На запястьях проступали тёмные синяки — отпечатки чужих пальцев. На шее тоже было пятно, багрово-фиолетовое, болезненное при прикосновении. Кира прикрывала его воротником кофты, но всё равно чувствовала, как на неё косятся проходящие мимо медсёстры. Они видели избитую женщину и думали, что понимают. Или действительно понимали — по-своему.

Медсестра лет сорока прошла мимо, толкая каталку с чистым бельём. Бросила взгляд на Киру — быстрый, оценивающий, с профессиональным сочувствием. Кира не подняла головы. Продолжала считать плитки на полу, переводя взгляд с одной на другую ровно и размеренно.

Потом прошла другая — молоденькая, лет двадцати пяти, в розовой форме. Тоже посмотрела, даже замедлила шаг, хотела подойти. Но что-то в позе Киры, в её отрешённой сосредоточенности на подсчёте плиток, остановило её. Пошла дальше, оставив Киру наедине с коридором.