Книга Опрокинутый в жизнь, страница 167 – Алексей Небоходов

Кира кивнула. Ноги ещё дрожали, но уже держали, и она стояла, привалившись к стене, чувствуя лопатками холодную поверхность. Петя жив. Он будет ходить на пляж, собирать ракушки, пить чай из синей чашки с маяком. Будет улыбаться и рассказывать о каждой новой находке с восторгом.

— Спасибо, — прошептала она. — Спасибо вам.

Морозова пожала плечами.

— Это моя работа, — сказала она и потёрла глаза тыльной стороной ладони. — Идите домой, поспите хоть пару часов. До утра к нему всё равно не пустят.

Кира знала, что никуда не уйдёт. Она сядет обратно на этот пластиковый стул и будет сидеть до утра, пока не пустят в реанимацию. Но спорить с Морозовой не стала — та и так сделала больше, чем Кира могла ждать. Больше, чем обязана была, — здесь, в маленькой сегадайской больнице с барахлящим монитором и допотопным аппаратом ИВЛ.

Белая ракушка лежала у стены, там, где упала. Кира подняла её, сжала в ладони — тёплую, гладкую, знакомую. Завтра она принесёт её Пете, когда его переведут в палату, покажет, расскажет, что не выпускала её из рук все эти часы. И он улыбнётся и обрадуется, что ракушка цела, что она помнила.

Морозова уже уходила по коридору — заполнять документы, давать распоряжения, делать всё то, что положено делать хирургу после операции. Шаги затихли, зелёная форма растворилась в полумраке дальнего конца коридора.

Кира села обратно на стул. Ноги гудели, спина ныла, глаза жгло от высохших слёз. Но считать плитки больше не нужно было. Тридцать семь штук в обе стороны — она запомнит эту цифру надолго, может быть, на всю жизнь, и каждый раз, слыша её, будет чувствовать запах хлорки и холод линолеума под ногами.

Кабинет не изменился. Всё оставалось таким же — до последней царапины на металлических ножках стола, до пятна на стене возле окна, где когда-то лопнула труба отопления. Только теперь Протасов сидел не за столом, а на стуле для подозреваемых — неудобном, с продавленным сиденьем и спинкой, которая упиралась в лопатки под неправильным углом. Руки лежали перед ним на коленях — наручники не давали их разъединить, металл был холодным и чуть влажным от выступившего пота. А за столом расположился человек с правом задавать вопросы.

Флуоресцентные лампы под потолком гудели монотонно, как и всегда. Две из четырёх не работали — Протасов давно собирался подать заявку на замену, но всё откладывал. А теперь это было уже не его заботой. Свет падал неровно, создавая резкие тени на лице Сомова, сидевшего напротив. Переполненная пепельница хранила его окурки, накопленные за последнюю неделю работы. Запах въелся в окружающие предметы так глубоко, что казался осязаемым.

За окном шумело море — тихо, почти неслышно, но Протасов различал этот звук даже сквозь толстые стены и двойные рамы. Вчера он смотрел в это окно как хозяин, сегодня — как человек, который может больше никогда не увидеть полоску моря на свободе. Сегодня она была серая, неприветливая и виднелась между крышами домов, сливаясь с небом в единое пятно. Чайки кричали где-то далеко, их голоса доходили приглушёнными, едва различимыми.

Сомов занимал его кресло — массивное, кожаное, из которого Протасов вёл допросы. Оно скрипнуло, когда следователь откинулся назад, доставая из кармана жестяную коробку с карамельками. Протасов помнил их вкус — яблочный, кислый, с лёгкой примесью ментола. Сомов открыл коробку с тихим металлическим щелчком и поставил между ними. Предлагать не стал — просто выставил на виду, пусть стоит себе, пусть отсчитывает время.