Книга Опрокинутый в жизнь, страница 158 – Алексей Небоходов

— Всё кончится скоро, — произнёс он где-то совсем рядом с ухом, и голос звучал тихо, почти задушевно, как будто он утешал больного ребёнка. — Просто расслабься.

Но Кира не собиралась расслабляться. Даже сейчас, когда тело было прижато к полу, а руки скручены за спиной, она не переставала бороться.

И в этот момент дверь распахнулась.

Звук был настолько неожиданным, что Протасов замер. Кира почувствовала, как его тело напряглось, как рука дёрнулась к кобуре. Но было уже поздно.

Петя стоял в дверном проёме. В руках он сжимал ракушку — новую находку, которую спешил показать Кире. Лицо у него ещё хранило выражение радости, но рот уже приоткрылся, и глаза стали расширяться, наполняясь чем-то тяжёлым и тёмным. Он увидел Киру на полу — почти голую, с синяками на запястьях и щеке. Увидел Протасова, навалившегося на неё, с расстёгнутой ширинкой. Увидел разорванную одежду, разбросанные вещи, свою любимую синюю чашку, лежащую на боку рядом с белой ракушкой в полиэтиленовом пакете.

Кира смотрела на Петю и пыталась что-то сказать, но из горла вырывался только хриплый прерывистый звук. Протасов медленно поднимался, отпуская её запястья, но Кира уже не замечала этого. Она видела только Петю — побледневшее лицо, пальцы, сжимающие ракушку так сильно, что пальцы побелели, и этот его взгляд, из которого радость ещё не успела уйти, а ужас уже пришёл.

Петя двинулся вперёд — не бегом, а неровным, рваным шагом. Три шага — и вдруг рванулся. Врезался в Протасова плечом, сбил его с Киры. Оба рухнули на пол — Протасов с глухим стоном, Петя с криком, от которого у Киры заложило уши: так не кричат от злости, так кричат, когда внутри рвётся что-то, чему нет названия.

Кира откатилась в сторону, натягивая на себя остатки одежды. Тело горело от боли, в висках стучала кровь, но она впилась ногтями себе в ладонь и заставила себя смотреть — потому что если она сейчас отключится, если закроет глаза, потом не простит себе этого.

На полу кухни шла неравная битва. Протасов, выбитый из равновесия первым ударом, быстро оправился — крупнее, тяжелее, и руки у него работали по-другому, натренированные годами задержаний и допросов. Когда Петя попытался ударить снова, Протасов блокировал и ответил — коротким точным ударом, без замаха. Кулак врезался Пете в лицо с такой силой, что тот отлетел к стене и сполз по ней, оставляя на обоях кровавый след.

Кира закричала — долго, пронзительно. Попыталась встать, подбежать к нему, но ноги не держали. Протасов между тем поднялся. Одёрнул костюм, смахнул с рукава пыль и с той же размеренностью, что и во время допроса, направился к Пете.

Петя сидел, прислонившись к стене. Из носа и разбитой губы текла кровь, но глаза были ясными. Он смотрел на Протасова без страха. Когда тот приблизился, Петя медленно, с видимым усилием поднялся. Пошатнулся, но устоял. Выпрямил спину, поднял руки, сжал кулаки — и встал так, как вставал, когда Кира впервые увидела его на пляже: широко расставив ноги, упёршись в песок, словно его оттуда не вытащить.

— Не тронь её, — сказал он, и голос его не дрожал.

Протасов покачал головой, как будто разговаривая с ребёнком.

— Ты не понимаешь, что происходит. Уйди, пока не поздно.

Но Петя не двинулся с места. Стоял между Протасовым и Кирой — широко расставив ноги, выставив вперёд кулаки, — и по его лицу было видно, что он не слышит слов, не оценивает угрозу, не думает ни о чём, кроме одного: она — за его спиной.