Книга Художник, страница 55 – Джек Тодд

Закат выглядит просто чудесно. Новая краска, смешанная только этим вечером, показала себя замечательно. Жаль, что повторить результат не выйдет.

Я отодвигаю этюдник к стене, смахиваю с небольшого деревянного столика остатки засохшей акварели, закрываю лотки с краской и убираю палитру на верхнюю полку ближайшего стеллажа. Под столом, подобно маленькому перекати-полю, болтается туда-сюда крупный клок кошачьей шерсти. Стоило бы подняться наверх, привести палитру в порядок, отмыть заляпанные краской руки, но крики в гостиной и столовой не утихают.

Сегодня отец снова пьян.

— Да чтоб тебя, Офелия!

Потолок в подвале ходит ходуном, а значит, отец только что вскочил с дивана и тяжелым шагом двинулся к матери. Я буквально вижу, как он замахивается и неловко опускает руку, поймав взгляд кого-нибудь из братьев. Тронешь – окажешься за решеткой. Никакого больше уютного гнездышка, где жена раз за разом обхаживает тебя, сколько бы ты ее ни избивал. Никакого бейсбола по воскресеньям. Никакого самоуправства. Окажись отец в тюрьме, он быстро превратился бы в кого-то вроде матери: в безвольную куклу, неспособную за себя постоять. И если мать руководствовалась чужим мнением, прислушивалась к шепоткам соседей, то отцу пришлось бы руководствоваться приказами.

Приказами тех, кто нещадно лупил бы его изо дня в день. Тех, для кого он был бы самым слабым. Беззащитным. Я довольно ухмыляюсь себе под нос. Если выйти из подвала сейчас, никто не обратит на меня внимания. Отец кинет взгляд через плечо, но промолчит, а мать покачает головой, но останется с Гарри и Стивеном. Вдруг отца все-таки переклинит? Для младших детей она жуткой судьбы не хочет.

Предательница. Сколько лет прошло, а я ее так и не простил. Самая важная женщина в моей жизни – чудесная, пусть и с отвратительным вкусом, – предала меня в прошлом и предает каждый день в настоящем. Когда не дает младшим братьям пойти по моим стопам. Когда раз за разом выбирает Гарри и Стивена. Когда забывает, что я вообще существую.

Останься я в подвале еще на несколько часов, никто и не заметит моего отсутствия. Разве что миссис Харрис из соседнего дома спросит, почему это меня не видно, неужели я заболел? Слишком уж любопытная и глазастая у нас соседка, но пока что она единственная, кто в состоянии сложить два и два и получить четыре, а не три или пять.

Четыре. Я придирчиво оглядываю закрепленный на этюднике холст, пересчитываю освещенные закатным солнцем дома – ровно четыре. А за ними – четыре вершины холмов. Вокруг солнца сгрудились четыре облака. Четыре – чудесная цифра.

— Заткни ты его уже! – кричит отец в ответ на детский плач.

Но даже если бы родители завели четвертого ребенка, это бы их не спасло. Они обречены, как бы ни старались, и связывает их по сей день разве что нежелание бодаться с судами, оправдываться перед социальной службой и видеть полицейских на пороге дома.

Пожалуй, этюдник лучше оставить в подвале. Я вернусь за ним и за холстом чуть позже. Может быть, добавлю еще немного красок закатному солнцу – бордово-красному, с яркими красновато-розовыми прожилками. Чудесному. Но для начала нужно найти, из чего смешать еще один оттенок красного. Понять, сможет ли он передать хотя бы часть того, что я желаю показать миру.