Книга Художник, страница 48 – Джек Тодд

От его зловонного дыхания подташнивает, хочется отвернуться. Вырвать руку из цепкой хватки, поставить подножку, уронить амбала и опрокинуть на него канистру бензина, а потом поджечь. Точно как я поступил со свалкой за чертой города. Бутылка бензина, которую я стащил в гараже, всего одна спичка, и пламя полыхало до самых небес. Я смотрел на него минут пятнадцать, представляя, как однажды огонь поглотит собой и отца, и мать, и наш гребаный дом, а может, и меня самого тоже.

Мне до тошноты надоело здесь торчать. В доме, где никому не было до меня дела. В доме, где противное имя Ларри означало только боль, унижение и предательство. В доме, где самые страшные навязчивые мысли становились реальностью. Мои мысли.

— Нет, – произношу я спокойно и безразлично. Отец тянет меня на себя, от него несет алкоголем, потом и прогорклым маслом. – Только спичками.

— Только спичками, значит? Я тебе сейчас покажу спички, засранец малолетний.

Стоило промолчать, и я об этом знаю. Держать рот на замке и наблюдать, анализировать, запоминать – это первое правило в доме, а я так глупо его нарушил. И если я не в состоянии контролировать себя, как собираюсь дальше жить в этом мире? В мире, где стоит хоть раз пустить ситуацию на самотек, как все полетит в тартарары. Прямо как сейчас.

Отец тащит меня на кухню, оставшиеся пузыри на запястье лопаются и горят огнем. Я упираюсь изо всех сил, хватаюсь свободной рукой за дверные косяки, диван и покосившийся шкаф, но все без толку. Мой удел – кусать губы от боли и смотреть исподлобья, мрачно и агрессивно. Как загнанный зверь, что копит злобу внутри, чтобы однажды выпустить наружу.

— Раз мать тебя не воспитывает, этим займусь я. – Отец хватает ложку с кухонного стола, щелкает конфоркой газовой плиты.

Нет, только не снова. Пусть распускает руки, лупит до потери сознания или орет так, чтобы уши закладывало, только не трогает больше ложки. Меня пробирает дрожь, животный страх поднимается изнутри и накрывает с головой, как океанская волна – берег. Я дергаюсь, вырываюсь и толкаю отца в сторону.

Бесполезно. Бежать некуда.

— А ну, щенок, не дергайся, – пьяно, глуповато хихикает отец, и ухмылку его хочется размазать по лицу. Я оглядываюсь вокруг в поисках чего-нибудь тяжелого или хотя бы ножа, но рядом валяется только старый половник, кое-где уже проржавевший. Нервно сглатываю, чувствуя, с какой частотой грохочет в груди сердце. – Иначе хуже будет. И ты прекрасно это знаешь.

О да, я знаю. Раскаленные над конфоркой ложки, вилки или столовые ножи – любимый фокус отца. Плюнув на план, на самоконтроль и привычку терпеть, пока отца не отпустит, я впиваюсь зубами в его запястье чуть повыше того места, где у меня самого остался ожог от насквозь прогоревшей на свалке балки.

Его кровь просто отвратительна на вкус: солоноватая, с ярким металлическим привкусом и будто бы даже горькая. Ничего удивительного. Какое он дерьмо снаружи – такое и внутри.

— Ах ты, тварь малолетняя! – Он с силой прикладывает меня лбом о кухонную столешницу. Голова едва не раскалывается от боли, а перед глазами на мгновение возникает яркая вспышка. Правильно, пусть лучше лупит. – Кем ты себя возомнил? Ты, щенок, свое место знать должен! То, что тебя однажды не впихнули в резинку, вовсе не значит, что ты какой-то особенный, ты понял? Ты всего лишь выродок своей мамашки и мой сын. Мой, понял? И я могу делать с тобой все, что сочту нужным.