Книга Художник, страница 47 – Джек Тодд

— Куда это ты намылился, Ларри? – спрашивает он, и язык его заплетается. – А ну, давай дуй обратно. Помнишь, что я сказал тебе в прошлый раз? Эта потаскушка может валить хоть на все четыре стороны, но ты мой сын, а значит, принадлежишь мне. Ты же понял? Ты не дурачок, Ларри.

Да, я не дурак, поэтому скриплю зубами и напрягаюсь всем телом, но не двигаюсь. Если помолчать минуту-другую, отец может отвлечься, забыть обо мне и приложиться к новой бутылке, а там и задремать. Пьяный, он едва ли способен себя контролировать. И в голове его нет ничего, кроме слепого желания напиться до чертей перед глазами или как следует начистить кому-нибудь морду. И обычно этот кто-то – я, которым мать прикрывается вновь и вновь.

Ребра только-только срослись с прошлого раза, дыхание перестало отзываться болью в груди, а мать снова ушла. Сбежала, потому что знала: отец не пойдет за ней, если ему на пути попадусь я. Она могла бы позвать одного из своих ухажеров на помощь, криками разбудить соседей, чтобы те вызвали полицию. То ли дело я – никогда не кричу, не жалуюсь, только пытаюсь дать отпор. Бесполезно. Я слишком хилый, слишком слабый. И слишком сообразительный. Жаль только, недостаточно, чтобы обставить мать в ее же игре.

А ведь когда-то я думал, что она заботится обо мне, казалось, что ей есть до меня дело. Лет в десять я многое бы отдал за ее яркую улыбку и искрящийся взгляд серых глаз. Теперь и слышать-то о ней не хочется. И рано или поздно мать умолкнет.

— Чего молчишь? – Отец отвешивает мне ощутимый подзатыльник, ерошит спутанные длинные волосы. – Язык проглотил? Где ты шлялся на прошлой неделе, уродец? Мегера Симмонс жаловалась, что ты ошивался у них во дворе, как раз когда у них кошка пропала. А ну, признавайся, твоих рук дело? Только тебе такое могло в голову прийти.

Я молчу. Кошку Симмонсов я видел не так давно, в подвале, когда душил ее. И глаза ее сверкали так ярко, что несколько минут я смотрел на нее как завороженный. У людей видел такой взгляд лишь однажды – это был взгляд матери, яркий и отвратительный одновременно. Правильный.

— Ты оглох, Ларри? – рычит отец, замахивается и наотмашь бьет меня по лицу. – Господи, даже родить нормального ребенка не могла, клуша! Толку от такого, как с козла молока. Чего отворачиваешься? Стыдно стало, что придурком родился? А это что за хрень?!

Он хватает меня за запястье и тянет за руку с такой силой, что плечевой сустав сводит нестерпимой болью. Я жмурюсь и шиплю, отступаю, но этим делаю лишь хуже: хватка у отца стальная, при всем желании не выбраться. Как жаль, что карандаш остался в комнате. Глаза отца так близко, но они пустые, подернутые алкогольной дымкой, мутные и неинтересные. Каждый раз, заглядывая в зеркало, я благодарю небеса за то, что родился ни капли не похожим на этого урода.

У меня глаза матери – яркие, искрящиеся, живые, а на запястье красуется свежий ожог.

— Тебе же тринадцать, на тебе все должно заживать как на собаке, – выплевывает отец с отвращением и давит пальцами на вздувшуюся кожу. Пузыри ожога лопаются, но я терплю. Заткнуться, не отсвечивать – этого достаточно, чтобы пьяный урод потерял ко мне интерес хотя бы на несколько минут. – Сигаретами балуешься, небось? Наверняка мамашка приучила, что еще с нее возьмешь.