Книга Художник, страница 105 – Джек Тодд

Я отмечаю четыре точки вокруг сердца и делаю глубокие надрезы. Рассекаю кожу, чувствуя, как поддается мышечная ткань, и останавливаюсь в четверти дюйма от кости. Действовать так же изящно, как и Мастер, я научилась уже давно.

Мистер детектив кричит, стол под ним ходит ходуном. Мрачное, самодовольное лицо Адама Эванса искажает гримаса страха и боли, под плотно сомкнутыми веками наверняка пляшут цветные искры. Но мне хочется заставить его распахнуть глаза, заглянуть в них и проверить, что он чувствует.

Интересно, что скажет Мастер, когда узнает, чем я занимаюсь без него в ставшей почти родной заброшенной подземке? Этим утром он говорил, что будет занят на работе до самого вечера, а я так и не уточнила, что сегодня ночью не зайду к нему домой.

Он будет недоволен. Сверкнет жуткими карими глазами и потянет за цепь, а потом опять напомнит мне, как приятно на самом деле висеть на крюках. В прошлые разы я чуть не сошла с ума от боли и удовольствия. Я отгоняю всплывающие в голове образы, когда тянусь за лежащей под столом коробкой с не так давно купленной пиротехникой. Сейчас мне вовсе не до навязчивых эротических фантазий.

Но Мастер так хорош в гневе… Приходится залепить пощечину самой себе, лишь бы перестать об этом думать. Боль отрезвляет. Почти.

— Тебе это с рук не сойдет. – Охрипший после криков Адам наконец смотрит на меня: злобно, презрительно, с нотками отвращения. Похожий взгляд время от времени бросал на меня отец. – Ты вообще соображаешь, что делаешь?! Я тебе не дружок твой ненормальный и не подопытный кролик! Полиции интересно будет узнать, чем ты тут занимаешься.

— Вы холст, мистер детектив, – со спокойной улыбкой отвечаю я. Достаю из коробки несколько небольших петард и сразу понимаю, что их будет недостаточно. Наверняка выйдет грязно и некрасиво. – Я хочу посмотреть, какая картина из вас получится.

Велик соблазн отклониться от плана и действовать по накатанной – срезать остатки кожи, отодвинуть мышцы, пропилить кости и извлечь сердце, – но сдаваться так быстро не хочется. На соседнем столе лежат едва-едва распустившиеся лилии, интересно, смогу ли я вплести их в сегодняшнее представление?

Один неверный шаг, и грудная клетка превратится в неприглядное месиво, жутко некрасивое и не несущее в себе никакой ценности. Меня разочаровывают собственные идеи.

Или они все-таки не мои? Впервые взрыв устроил Мастер. Ярко, красиво и далеко не для одного человека. Получится ли у меня хоть когда-нибудь достичь его уровня? Вряд ли.

— Ты в своем уме? А фотография и та птица с цветами, что чуть не залетела ко мне в окно, – тоже твоих рук дело?

Птица. В сознании всплывает вовсе не пойманный сегодня ворон, а иллюстрация в одной из прочитанных когда-то книг. «Всемирная история пыток» увлекала не жестокостью, а запечатленными на страницах глазами жертв: большую часть из них написали художники, но им все-таки удалось передать всю красоту, которую скрывают в себе люди до последних мгновений жизни.

Самая жуткая птица – это кровавый орел.

Я игнорирую детектива, оставляю его наедине с несколькими глубокими порезами и бросаюсь обратно к синтезатору. Копаюсь на полке неподалеку и вновь смешиваю препарат. В новой идее есть некий символизм.

Мастер работает с внешней стороной грудной клетки и превращает сердца людей в удивительные цветы. Я же могу поработать со стороной обратной и подарить детективу крылья.