Книга Аховмедская святыня, страница 89 – Дмитрий Билик

— А я такого насмотрелся, на две жизни хватит. Подлая штука — война, но что поделать, если понимает Орда только силу. А все эти переговоры и дипломатические реверансы ни к чему не приводят. Народ у них такой. Если видят, что нет у тебя намерения по лицу им съездить, то либо ограбят, либо убьют. Вы не подумайте, к полукровкам или прочим, на службе состоящим, я с пониманием отношусь. Славия должна пользоваться любыми средствами, дабы возвыситься среди остальных государств. Только с умом все должно делаться.

— Вы сказали, что ваша фамилия Истомин, — поспешно перевел Витольд Львович разговор в другое русло. — Не тех ли самых Истоминых будете?

— Тех самых, — не без гордости ответил полицмейстер, — одна из древнейших фамилий. Старше нас только Галицкие и Дашковы. Ну и императорская семья, само собой.

— Прошу прощения, если мой вопрос покажется вам бестактным. Я кое-что слышал об Истоминых, но ничего конкретного про вашу родовую магию.

— Мы ее не выпячиваем. Тем более, наш дар особенный, не в пример другим. Я не говорю, что сильнее… Да легче показать, чем объяснить. Вы не против, я совсем на немножко?

От этого вопроса у Миха похолодело в груди. Дворяне никогда не спрашивают, можно ли им дар применить или нет. То воля, им царем и Ковчегом данная, ее пресечь если только великий князь может, и то ненадолго. А ежели спрашивает аристократ дозволения, это значит только одно: тебя задеть его магия может.

Испугался орчук, ох как испугался. Магия — это даже не ружье или револьвер, может так бабахнуть, костей потом не соберешь. Хотел было об том господину обмолвиться, но Меркулов уже легкомысленно кивнул.

Сначала вроде показалось, что не произошло ничего. Сидит, как сидел, Его высокородие, осанка прямая, горделивая, грудь колесом, руки покойно на коленях лежат, только взгляд какой-то отрешенный стал, будто сквозь тебя глядит и о своем думает. А потом почувствовал орчук. Родилось внутри подле живота жжение некое приятное. Бывает такое, когда настойку сладкую откушаешь. Только обычно выпьешь — и тепло сквозь грудь пройдет, задержится там, а потом медленно по телу растекается. Тут же все и произошло.

От живота в мгновение пробрало, обожгло огнем душевным нутро все. Но странно было Миху. Вроде и горячо, но приятно: вроде страсти, которая накатывает, когда девка крестьянская тебя в сено манит. Хотя сравнение дурное. Там похоть одна, а тут воодушевление. Подумалось орчуку, что сейчас вся земля его ручищами объята может быть, что он один такой сильный и всемогущий Михайло Бурдюков. Стоит сейчас Черному здесь вдруг появиться — не сносить тому головы. Хотелось закричать что-нибудь ободряющее, песнь военную затянуть, шашку вытащить (кабы была) да на врага понестись.

Вдохнул орчук раз, потом второй, третий. И вдруг понял, что дышит тяжело. Грудь вздымается высоко, а прежней легкости нет. Прошло воодушевление, будто его и не было. А Николай Соломонович глядит то на него, то на господина и улыбается.

— Первый раз у всех так бывает. Теряются люди… ну, и прочие.

— Я не совсем понял, — задумчиво пробормотал Меркулов, — это…

— Отвага. Все Истомины могут вселять отвагу в окружающих. Чем лучше магией владеешь, тем больше людей ободрить сможешь, страха лишить. Я на войне больше взвода на себя не брал, это потом поднаторел. А вот отец мой когда-то эскадроном командовал. Так и звали его кавалерийцев — истоминские сорвиголовы.