Онлайн книга «СССР: вернуться в детство?»
|
Нет, я не завидую этому дядьке. Да кого я обманываю — завидую, конечно! Хочу, чтоб также, уважали и печатали, можно даже без орденов и премий. Эх… И, должно быть, кто-то в небесных сферах услышал плач моей души, потому что спустя буквально два дня в нашу дверь позвонили. Я была в школе, и заказное письмо приняла бабушка, но открывать побоялась (после того раза с рукописью она вообще без нас никаких писем не вскрывает). Я прочитала, кто отправитель, и руки мои затряслись. — Баб, открой. Она аккуратно вскрыла конверт ножичком, и мы торжественно зачитали, что редакция журнала «Костёр» информирует меня о том, что мой роман поставлен в годовой план с графиком публикации две главы на номер, с оплатой по частям в соответствии с графиком печати, и они просят меня заполнить приложенный договор и переслать его вместе с полным текстом произведения по адресу… Аллилуйя! Как я орала! Как скакала! Это — моё! Лично моё! Й-й-йу-у-ху-у-у-у! Бабушка, по-моему, даже стала опасаться за моё здоровье, и я постаралась взять себя в руки, хотя получалось очень плохо. А ещё через два дня пришло очень похожее письмо из «Пионера», которые брали в работу «Петю Мастерилкина». Мама дорогая, неужели я поймала волну? Самое страшное было — спугнуть эту удачу. И я постаралась затаиться. Оба эти знаменательных события произошли в отсутствии матушки, потому как четвёртого декабря, аккурат после нашего посещения издательства, мама отбыла в Улан-Удэ на сдачу сессии. Сколько она там должна была пробыть — большой вопрос, вроде по датам примерно три недели, а в реальности как попрёт? Мы с бабушкой хозяйствовали одни, наводили марафет, я раскрасила все окна смесью гуаши и зубной пасты. Навырезала снежинок. Ёлку снова привязали к табуретке и обрядили винтажными игрушками. Всё остальное время, вдохновлённая двойной удачей, я писала роман про бабушку — кое-какие черновики и наброски лежали у меня аж с прошлой зимы, и теперь я вдумчиво и неторопливо сшивала их в цельное полотно. Иногда вечерами мы подолгу разговаривали, обсуждали — каково было в тылу. Однажды бабушка заявила, что в их Омской области было ещё терпимо. Не голодали. Да, забрали всех коней, но осталась часть коров. На коровах пахать всё же было легче, чем самим в плуг впрягаться. Было молоко и творог, и то, что на своих огородах выращивали — успевали, сверх колхозной нагрузки. По хлебу вот скучали сильно — зерно на фронт отдавали почти всё, оставляли только на посев. А сами пекли из перетёртой картошки. Так она и испекла мне хлеб такой, чисто картофельный, на дрожжах, плотный, как резиновый, и сизо-синий. Поешь-ка его месяцами, коли к пшеничному хлебу приучен… Я слушала её и вспоминала задокументированные жалобы немецких домохозяек, которые в сорок четвёртом страдали, что пришлось отпустить прислугу, и вместо кофе в зёрнах в магазинах стали продавать только эрзац-кофе, цикорий. Вас бы, фрау, заставить на коровах попахать… Двадцать третьего числа бабушка встретила меня из школы с большими-большими глазами. — Что случилось? Она молча предъявила мне четыре извещения. Два одинаковых, на маму и на меня — на шестьсот семь рублей пятьдесят копеек каждый. Ещё один на меня — на девятьсот девяносто три шестьдесят (посчитали, должно быть, картинки). |