Книга Пожарский 3, страница 74 – Ольга Войлошникова, Владимир Войлошников

— А поляки точно идут?

— Перешли наши западные границы, — Горыныч отложил вилку. — Знаешь ли, подписанных бумаг не видел, но ходит стойкий слух, что царевич Дмитрий польскому крулю Смоленск и Северскую землю обещал передать. За помощь с усмирении буйных подданных.

— Вот сука.

— Согласен.

— Из Москвы ещё новости. В газетах пока тишина, и объявлений никаких не было, но слухи ползут, что вчера во время обеда Борису Зерновому в одночасье стало плохо.

— Прямо посреди трапезы?

— Да, в присутствии малого круга помощников и доверенных лиц. Начал хватать воздух ртом, скребсти горло и в одночасье скончался.

— Если Моргана близко, для неё это — пара пустяков. А Ирина, мать царевича — что?

— Да кто её знает. Сидит, вроде, в своих покоях тихо… Да и много ли от неё сейчас зависит?

СЛОВО ЖЕНЩИНЫ

Но оказалось, что от вдовой царицы зависит очень и очень многое.

По мере приближения польских войск, царевич Дмитрий держался всё увереннее и начал рассылать в роды и кланы письма с призывом покаяться в отступлении от правящего клана и притечь под его милостивую руку. Воспринято это было неоднозначно. Часть бояр и дворян, по примеру Салтыковых, побежали в Волоколамский лагерь с большой охотой, а часть — напротив, всё громче кричала, что царевичем-де крутят враги Русского Царства, что сын царя Фёдора околдован и дошли до того, что начали вслух сомневаться: а тот ли это юноша, который в сентябре на охоте пострадал? Не подменыш ли⁈ Тот-де, хоть и малохольный, а всё же нрава был весёлого и даже легкомысленного, а этот всё больше молчит, на троне сидит, точно кол проглотил, только глаза таращит…

— Собрались на площади у Кремля сотен пять, — рассказывал Горыныч, — всякого люда, и из ремесленных слобод, и служивого всякого сословия. Требовали дознания. Кричали: «Царевич ненастоящий!»

— Щас, явится он, чтоб над ним дознание производили! — засмеялся Кузьма. — Три раза!

— Слыхал я, — выступил из полумрака тени Матвей, — что новая дума дознание произвела. Во всяком случае, объявила, что произвела. Подтвердила царевичеву истинность.

— А куда им деваться! — воскликнул Горыныч. — На этом все их привилегии и доходы сейчас держатся!

— И старая дума — остатки её, что сидят в Московском Кремле, плюс несколько новых пробившихся туда на освободившиеся места кланов — тоже.

— Тоже объявила, что произвела дознание? — удивился Кузя. — И как? Царевича-то нет.

— Говорят, обследовали трон, где его видели последний раз и палаты. Нашли какие-то нехарактерные энергии…

— То есть, объявили-таки его ненастоящим? — уточнил я.

— Именно. Подложным.

— А мать?

— С матерью отдельная закавыка вышла. Ирина получила из Волоколамского стана слёзное письмо (с личной печатью царевича Дмитрия), и, проникшись трепетным материнским чувством, отправилась на встречу с царевичем, в котором якобы и опознала собственного своего сына. Обе группы кричат разное. Волоколамские — что вот она, правда-матушка. А Московские — что Ирину также околдовали.

У меня было странное чувство, что истина находится где-то посередине.

После демарша царицы в этот костёр страстей словно масла плеснули. Московская часть аристократии, под угрозой подступления поляков, умерила свои препирательства и временно прекратила межклановые склоки. В Кремле снова собралась дума. Орали, конечно. И даже немножко дрались. Но в итоге выбрали-таки нового царя, Василия Скопин-Шуйского, на лбу у которого, несмотря на все усилия лекарей, ещё оставался намёк на шишку, полученную в политических боях.