Книга Маша и Медведь 3, страница 42 – Ольга Войлошникова, Владимир Войлошников

— Раненые есть? — негромко спросил помощник капитана. Почему-то всем казалось, что кричать тут небезопасно.

Пока мужики впотьмах организовывали перекличку (всё электричество после столкновения с вантийцем выгорело напрочь), мы, трое девчонок, подползли поближе друг к другу.

— Хорошо с верёвками придумали, — пробормотала Аня. — Катюньку надо проверить, не избилась бы в каюте.

Они не видели!

— Её вантиец забрал.

— Как⁈ — придушенно вскрикнули обе.

— Перед самым моментом, как мы сюда попали. По-моему, активировал сразу несколько каких-то краткосрочных артефактов. Щиты дрогнули, и он успел.

— Матерь Божья, — пробормотала Аня, — что же будет?

— Надеюсь, мы успеем выбраться из этого каменного мешка до…

— До того, как случится что-то ужасное, — закончила за меня Маруся.

Мы некоторое время посидели, обдумывая мрачные варианты будущего, на которое всё равно никак не могли повлиять.

Маруся вздохнула и потрясла головой.

— Меня ещё вот что волнует. Маша, а почему ты не сказала нам, что он не человек?

— Кто?

— Вантийский маг! Ведь совершенно же очевидно, что он не человек. Эти длинные острые уши… Даже при всей странности остального вида, таких ушей у людей не бывает.

— Тут впору поверить, что его мамаша согрешила с ослом, — хмыкнула Аня. — И кожа такая… серая.

Я пожала плечами, хотя в кромешной тьме этого, наверное, никто не заметил:

— Раса такая. Не знаю, как бы их здесь назвали, в том мире они себя зовут вантийцами. Они все такие, длинноухие, серокожие.

— И волосы у всех белые? — подозрительно спросила Аня. — Этот, вроде, на старика не похож.

— У всех, — согласилась я. — Они такими рождаются. И видят они в сумраке лучше, чем днём.

— Поэтому он темени нагнал, — поняла Маруся.

— Скорее всего. У них ещё зубы острые. Вы, если что, не пугайтесь.

— Что, прям как иглы? — брезгливо спросила Аня.

— Треугольные такие.

Мы помолчали, прижимаясь друг к другу плечами. Каждый думал о своём.

— Анечка, — Маруся как-то сделалась очень отрешённой. — А как так вышло, что тебя в Заранскую гимназию с Урала отправили? Почему не в Екатеринбургскую?

— А-а, — Аня вздохнула. — У меня бабушка с дедом здесь жили, мамины родители. Шесть лет мне было, я к ним на все летние каникулы из Ишкашимского гарнизона приехала. Речка чистая, карасики! С дедом рыбачить ходили, красота… Сентябрь настал — а меня назад не отправляют. В подготовительный класс гимназии устроили… Они два года мне не говорили, что родители погибли. Письма от них сочиняли, вслух читали. Я ответы писала каракулями, — я подумала, что хорошо в темноте делиться откровениями, не видно, как плачешь… — Всё ждала, когда за мной приедут. А потом как-то смотрю: почтальонша что-то в наш ящик кинула. Дай, думаю, достану — чё это всё деда да деда? А там — уведомление о перерасчёте пенсии на ребёнка, родители которого погибли при исполнении воинского долга. Меня, значит, — Аня шмыгнула носом. — Дед в калитку заходит, а я поперёк дорожки лежу без памяти, с этой бумажонкой в руках… Двенадцать мне было, он помер. Четырнадцать — бабушка. Вот я удивилась-то, когда меня вместо простого сиротского приюта во дворянский припёрли! Бате, оказывается, пожаловали. Наследное. За беспримерное героическое мужество. Посмертно, конечно же, — она горько вздохнула. — Лучше б живы были. В пень бы мне не упёрлось то дворянство…