Книга Кровь хрустального цветка, страница 144 – Сара А. Паркер

Снимет с меня.

Что он бросит единственный взгляд и поймет, что такое это платье на самом деле. Красивый жгут, который удерживает меня, когда я разваливаюсь изнутри.

Но он не понял, платье сработало слишком хорошо.

Слишком, мать его, хорошо.

Снять. Его нужно снять.

Борюсь с застежками за шеей, но пальцы дрожат, а разочарование выплескивается рваными рыданиями, которые выдают все, что творится внутри.

Стон сотрясает воздух, руки взлетают к лифу платья, сжимают ткань. Я срываю его с себя и ахаю, когда он легко лопается, обнажает грудь.

Дергаю еще раз, наслаждаясь треском швов, желая, чтобы мои ладони и гнев принадлежали кому-то другому.

Кому-то холодному, жестокому и…

Не моему.

Он не мой.

Я вымещаю ярость, замешательство, печаль на шедевре, который даже не хотела, и платье стонет, пока я заставляю его постепенно меня отпускать.

То, чего я хочу, то, что мне нужно, и то, что правильно, – это три совершенно разные вещи…

С губ срывается хрип, и к ногам падает последний лоскут, полосы ткани растекаются по полу, словно лужа крови. Изнывая, тяжело дыша, я стою на ступенях. И ничто меня не согревает, кроме ревущего пламени ненависти к себе, ненависти к нему и того сухого хвороста противостояния между нами, который наконец вспыхнул.

Я замираю, охваченная неуверенностью, и смотрю на груду клочьев. Пусть я и привела себя к этому моменту сама, водоворот событий завертел меня, лишив направления.

И теперь у моего пребывания в этом месте выходит срок. Сеть распадется, и здесь, в моем тщательно выстроенном безопасном мирке, мне больше не будут рады, ведь я обещана другому мужчине.

Верховному владыке другой территории.

Надев сегодня это платье, я разрушила стены, на которые привыкла полагаться.

Мне плохо.

Хватаюсь за ржавую ручку, широко распахиваю дверь, и меня встречает моя комната, в точности такая же, какой я ее оставила. Ничего не изменилось.

Кроме меня.

Найдя в себе стальной стержень, я бросаюсь к хрустальному кубку и хватаю его за ножку. А потом переношу на свой стол, кладу боком и принимаюсь бить по нему еще не раскрашенным камнем.

Откалывать маленькие острые кусочки хрусталя.

Поворот – хрясь. Поворот – хрясь. Поворот – хрясь.

Пока каждый сантиметр ободка не превращается в способные порезать грани. Я каждую гребаную ночь причиняю себе боль ради мужчины – действие, которое утратило всякий смысл, – теперь пора и ему пролить ради меня кровь.

Оставив осколки на столе, я подношу к лепестку свечного пламени свою иглу.

Кончик становится красным, но я продолжаю ее держать, пока тепло не доходит до самых пальцев, не обжигает плоть, как раскаленное тавро. Я закрываю глаза и терплю, терплю… пока слезы не текут по щекам в равной степени и от разбитого сердца, и от боли.

Позволь гневу победить, Орлейт. Позволь гневу победить.

— Пошел. В задницу!

Когда я наконец отдергиваю иглу, большой и указательный пальцы пульсируют от вспышек жгучей боли, в нос бьет запах опаленной плоти, вытягивая на поверхность воспоминания.

Темные. Мучительные, которые я гоню прочь.

Я сверлю иглу взглядом…

Когда я отдаю Рордину кровь, мое ненасытное любопытство почему-то не становится камнем преткновения. Да, я отчаянно желаю знать, зачем она ему, но сам факт его нужды заставляет меня ночь за ночью прокалывать палец годами.