Книга Ледяное сердце эриды, страница 191 – Цитианка

Он чуть смеется, этот смех срывается хрипом, кровь выступает на губах. Он все равно не отводит взгляда, смотрит, будто в последний раз.

— Мне плевать… — едва слышно, губы едва двигаются. — Ты стоишь каждой главы… Селина, слышишь? Каждой.

Его рука медленно соскальзывает с моей.

Я остаюсь одна посреди этого поля, среди мертвых, среди того, что сделала своим сердцем, своим проклятием. Теперь, когда оно бьётся, я понимаю: боль — не делает тебя сильнее.

Боль — это то, что убивает все вокруг.

Тишина такая, будто сам воздух сжался, остался только гул в ушах, только сердце, что все ещё не хочет замолчать. Снег медленно падает на лица, на тела, на мои руки — застывает на коже, не тает. Белые хлопья ложатся поверх грязи, закрывают раны, будто хотят стереть следы того, что произошло здесь, сделать вид, что ничего не было.

Ветер сдувает мне на лицо замерзшие пряди волос — я не двигаюсь, только держу Каина, его голова лежит у меня на коленях. Провожу ладонью по его волосам, счищаю грязь, кровь, и не могу остановить это движение. Пальцы осторожно касаются виска, щеки, губ. Все, что хотела сказать — не успела. Все, что могла бы сделать, сделала слишком поздно.

Я медленно наклоняюсь ниже, ловлю его лицо в ладонях. Кожа его холодеет под моими пальцами, я стираю с его капли снега, размазываю грязь и кровь, не думая о том, что ничего уже не изменить.

Не могу плакать — не умею, никогда не умела. Но вдруг чувствую, как что-то собирается в уголке глаза, долго-долго, как ржавый кусок льда.

Слеза. Настоящая. Она медленно скатывается по щеке и падает прямо на окровавленные губы короля.

За окном приближается рассвет. В доме тихо, как всегда. Только ветер касается стен, и печь, оставленная с вечера, ещё держит теплое дыхание углей. Запах дерева — сухого и чуть горького — смешивается с холодом, что тянется с порога.

Серые тени лежат на полу, не торопятся уходить. Я двигаюсь медленно, будто боюсь разбудить эту тишину. На кухне стол уже готов, осталось только поправить скатерть, чтобы складка шла ровно по центру. Переставляю тарелку чуть ближе к краю, поворачиваю кружку, чтобы ручка смотрела в нужную сторону.

Нарезаю хлеб тоньше, чем обычно. Он крошится под пальцами, но я не тороплюсь. Кладу ломти рядом, чуть сдвигаю соль, чтобы было на одинаковом расстоянии от обеих тарелок. Сегодня ставлю ещё одну маленькую миску с медом. Не помню, чтобы раньше так делала, но кажется правильным.

Сажусь, складываю руки на коленях. Жду.

Шаги на крыльце — медленные, чуть тяжелее, чем в прошлый раз. Скрип досок под весом, короткая пауза у двери. Сердце бьётся ровно, будто знает этот ритм наизусть.

Дверь открывается. Он стоит на пороге. Такой, каким я помню, когда в его взгляде не было усталости и боли. Волосы чуть растрепаны, щеки румяные от утреннего холода. Я смотрю на него, не двигаясь, будто боюсь спугнуть этот миг.

— Ты рано сегодня, — говорю я, и сама удивляюсь, как легко это звучит.

— Хотел успеть к тебе до рассвета, — отвечает он, закрывая дверь. Сбрасывает плащ на спинку стула, и мне нравится, как просто он это делает, будто нет ничего важнее, чем оказаться здесь.

Он подходит ближе, я чувствую запах свежего воздуха на его одежде. Ладонь тянется к моему лицу — он касается щеки, как будто проверяет, не сон ли я.