Книга Ледяное сердце эриды, страница 150 – Цитианка

Каин хрустит веткой, бросает её в костёр — пламя поднимается чуть выше, отбрасывает на его лицо тень. Он поднимает взгляд на меня, смотрит на меня пристально.

— Ты знала, — повторяет он с нажимом, и я чувствую, как каждое слово будто кладет новый слой холода между нами, — но всё равно сделала. Значит, всё — долг, долг, долг, и никакой возможности остановиться, даже если понимаешь, что идешь не туда?

Он делает короткую паузу, опускает голову, руки сжимает в кулаки.

— Ты называешь это долгом. Но твой долг не оправдание для того, что ты сделала. Долг, приказ, — как будто это даёт право уничтожить чужую жизнь, судьбу, государство? Как будто ты говоришь: «Я просто делала, что велели», — и на этом все? Нет, Селина. Это не оправдание. Не для того, что случилось с моим отцом. Не для того, что случилось со мной.

Каин откидывается на кору поваленного дерева, резко выдыхает и у водит взгляд на языки пламени.

— За то, что ты сделала… — голос его срывается, становится чуть тише, — за то, что ты сейчас сказала, я должен убить тебя прямо сейчас. Здесь, у этого костра, на этой дороге, без лишних слов и объяснений. За моего отца. За мой народ. За всё, что ты забрала. И сейчас — единственная причина, по которой ты ещё жива, Селина, только потому, что я обязан довести тебя до Веларрона. Ты поедешь со мной. Ты выйдешь перед Советом, расскажешь им всё, что рассказала мне. Они должны услышать всю правду. Кто отдал приказ, как ты его исполнила. Всё — до последнего слова. Не потому что я хочу этого для себя. Не потому что я хочу усадить себя на этот чёртов трон или вернуть себе честь. Майриса выиграет, если ты промолчишь. Она получит всё — государство, моих людей. Твой Верховный сожрёт Луциор, продаст всех эридов, и никто кроме меня даже не узнает, за что умер мой отец. А я, Селина, я не собираюсь стоять и смотреть, как всё, что осталось от королевства, уходит к ним в руки. Я не позволю им выиграть из-за твоего молчания.

Каин замолкает, будто удерживает себя, чтобы не сорваться на крик. В глазах у него не ярость — почти усталое отчаяние.

— Расскажешь это им — и, возможно… — он задерживает дыхание, хриплый вдох срывается, — возможно, останешься жива.

Я молчу — просто смотрю, как тени костра скользят по его лицу, а внутри всё медленно замерзает. Всё снова про долг, про ответственность, про то, что я кому-то что-то должна. Каждый раз — кому-то, только не себе. В голове гудит: когда? Когда можно просто исчезнуть в тени, вернуться в Луциор, сесть у края скалы и смотреть, как дрейфуют льдины в озере, слышать только хруст льда под ногами. Хочется выбираться на охоту, как раньше, уходить в ночь — никому ничего не объясняя. А теперь… теперь всё, что мне предлагают — снова долг, снова чужие законы, снова боль за чью-то справедливость. А Каин смотрит, не мигает, ждёт от меня правильного решения, как будто его «надо» должно перекрыть всё, что я уже пережила.

— Если для тебя хоть что-то значила та ночь, — говорит он вдруг, голос глухой, тяжёлый, — если во всем, что между нами было, осталась хоть секунда, хоть крупица того, что люди называют душой, ты пойдешь со мной. И если ты пойдешь и расскажешь Совету всё, как есть, расскажешь им правду о моём отце, назовешь имена и объяснишь, почему ты это сделала… Я отпущу тебя. Клянусь тебе, Селина. Ты вернёшься к своей жизни, куда захочешь, хоть в свой Луциор, хоть в лес, где тебя больше никто не найдёт. Я даю тебе слово. Что после этого ты больше никогда не увидишь меня.