Книга Ледяное сердце эриды. За гранью, страница 71 – Цитианка

Кажется, с тех дней пролетела целая жизнь. Слишком длинная и тяжелая, наполненная кровью, войной, смертью. А по человеческому счету прошел всего год с небольшим. Жалкий срок для такого количества боли.

Снег тихо хрустит под сапогами, а перед глазами вдруг встает совсем другой свет, не этот лунный, ледяной, а туманный и ранний, ложащийся на мост у реки. Я вижу Селину так ясно, будто то утро снова стоит передо мной. Белые волосы, холодное лицо, спокойный взгляд, от которого у меня тогда внутри что-то зацепилось с первой секунды. Потом вспоминается другой день. Площадь. Столб. Цепи. Толпа, жаждущая зрелища. И она, раненая, измученная, но все такая же невозмутимая. Ненависть, крики, жадные глаза и вся эта грязная человеческая жажда расправы проходили мимо нее.

Я могу сколько угодно повторять себе, что тогда все решала необходимость. Что Селина была нужна мне ради отца. Что я думал только о слезе, о последнем шансе вернуть к жизни Родена. Я могу раскладывать это по словам, как удобно для собственной совести, только память упрямо возвращает меня к простому и куда более мерзкому факту. Я видел ее взгляд и все равно привел в тот проклятый дом. Сам. Своими руками отдал в место, где ее приковали, где над ней проводили эксперименты. От этой мысли меня снова прошивает холодом, только уже изнутри. Я иду между домами Луциора, в сердце ее мира, и чувствую вину так ясно, что она становится осязаемой.

Больше всего сейчас мне хочется одного. Найти ее. Прижаться к ней всем телом, крепко обнять, уткнуться лицом в ее волосы и просто держать, не отпуская. Я скучаю по Селине так, как ни по кому и никогда не скучал при жизни. Гораздо сильнее, чем вообще считал для себя возможным.

Знаю, что Селина существует где-то там, за Гранью. И все же здесь, в этом мире, я чувствую только пустоту утраты, знакомая каждому, кто лишился той, кого любил.

Я не сразу замечаю, как мы останавливаемся у одного из домов, ничем снаружи не примечательного, если не считать того, что дверь у него тяжелая и окованная железом. Одной рукой эрид распахивает ее, второй толкает меня между лопаток наконечником стрелы.

Я вхожу первым, Адарис сразу за мной, и после холода озера, тепло помещения, болезненно ударяет в лицо. Дом оказывается просторнее, чем казался снаружи. В камине горит огонь, отбрасывая на стены теплые рыжие отсветы. У дальней стены стоит широкий стол, заваленный бумагами, на другом разложены карты, прибитые к дереву и прижатые ножами по углам. На стене висят мечи и копья, а в стороне я замечаю наш веларронский щит с черным драконом на потемневшем поле, и от одного этого вида внутри сразу поднимается настороженность.

У стола, не оборачиваясь на шум, стоит эрида. Высокая, статная, в белоснежной одежде с белыми волосами, стянутыми в тугую косу на затылке. Она склонилась над бумагами, одной рукой придерживая лист, другой медленно ведет пальцем по строкам, не обращая на нас никакого внимания, будто наш приход для нее лишь досадная помеха, но не неожиданность. Позади нас дверь захлопывается с глухим стуком. Шрамированный эрид опускает лук, но не настолько, чтобы мы об этом забыли.

— Нашел этих двоих самоубийц у озера, — произносит он, небрежно кивнув в нашу сторону. — Один долбил лед в озере, второй топтался рядом.