Книга Ледяное сердце эриды. За гранью, страница 126 – Цитианка

Я долго молчу, не потому что не знаю ответа, а потому что слишком хорошо его знаю.

— О том, что мне жаль тебя, — говорю наконец. — И жаль нас обоих.

Рука у меня в волосах замирает. Несколько секунд он не двигается вообще, и я уже успеваю пожалеть о сказанном, потому что понимаю, как опасно сейчас слово жалость, как легко оно может задеть его сильнее любого упрека.

— Не надо меня жалеть.

Я разворачиваюсь всем телом к нему в его руках, пока мы не оказываемся лицом к лицу. Полотенце сползает с моей груди, но я не поправляю его. Просто смотрю на него в полумраке спальни, близко-близко, так что вижу каждую каплю воды, все еще блестящую на его ресницах, каждую напряженную линию на лице.

— А как не жалеть, — спрашиваю устало. — Если я вижу, что тебе самому тяжело быть таким.

— Потому что я выбрал это сам, — произносит он твердо. — Ради тебя. И не позволю делать из этого трагедию, о которой нужно скорбеть, пока я еще жив.

Я прикрываю глаза. Конечно. Он и здесь не отступит. Не признает себя жертвой. Не позволит мне оплакать то, что в нем умерло. Каин не хочет быть оплаканным. Хочет быть принятым.

— Я не скорблю, — говорю я, поднимая руку и касаясь его запястья. — Просто еще не умею жить рядом с этим новым тобой.

Он опускает взгляд на мои пальцы, лежащие у него на руке, и что-то в его лице наконец смягчается. Не сильно и не полностью, но достаточно, чтобы я увидела, как глубоко он вымотан.

— Научишься, — говорит он после паузы. — Потому что я не отпущу тебя, Селина.

Я устало улыбаюсь, и в этой улыбке больше печали, чем спора.

— Вот это я уже поняла.

На его губах на миг появляется почти улыбка, только слишком короткая, чтобы я успела в нее поверить. Потом он наклоняется и целует меня в лоб, задерживается на секунду дольше, чем нужно. И именно этот невесомый поцелуй, после всего жара, после крови, после боли, вдруг оказывается самым тяжелым за весь вечер.

Я закрываю глаза, и думаю, что мне придется учиться любить этого нового Каина, страшного, сломанного и все равно моего человека.

И от этого комок в груди становится плотнее.

Я выхожу из дома, плотнее запахивая плащ у горла, потому что утренний воздух Луциора сразу бьет в лицо. Остановившись на верхней ступени, несколько секунд просто смотрю во двор, где внизу, у тропы, уже стоят две лошади, удерживаемые под уздцы двумя эридами. Я присматриваюсь к ним внимательнее, потому что это не наши луциорские кони, не те крепкие низкорослые звери, на которых ездят эриды по склонам и узким тропам, выбирая выносливость, а не красоту. Эти выше, суше, с длинными ногами, созданные скорее для ровных дорог, чем для ледяных горных троп.

Один жеребец черный, с гладкой влажной шерстью, на которой тающий снег блестит мелкими серебристыми точками. Вторая серая кобыла, с темной гривой и широкими ноздрями, из которых густо валит пар. На обоих дорогая упряж, черные седла с жесткой посадкой, а по краю вытравлены знакомые символы Веларрона, вытянутые чешуйчатые узоры, которые я слишком хорошо помню по их знаменам. Судя по всему, Каин прибыл сюда на одной из них. И если одна из этих лошадей его, то чья тогда вторая?

Я спускаюсь ниже, глядя, как один из стражей поправляет ремень на серой кобыле, и в тот же момент из-за угла соседнего дома появляются Тарен и Лир, ведущие за собой мужчину. Я не сразу понимаю, кого именно вижу, потому что сначала замечаю только его прямую осанку, скованные руки и вызывающе поднятую голову — так с вооруженной стражей держится мало кто. Мужчина вскидывает голову, стряхивая с глаз прядь волос, и я узнаю в нем того пленного, с которым говорила в конюшне.