Книга Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды, страница 60 – Цитианка

— И что будет дальше?

— Тебя это не должно волновать, — отрезает он. — Ты хладница, твоя роль быть рядом со мной, а не копаться в королевских интригах.

Я чувствую, как внутри все закипает от его слов.

— Как не должно волновать? — спрашиваю я, повышая голос. — Если это ты сделал, Адарис, если ты отравил отца ради трона, то меня это волнует больше всего на свете, потому что я твоя хладница, я связана с тобой, и если тебя обвинят, если Совет или твой брат докажут, что это твоя рука — я пойду под лезвие рядом с тобой, как соучастница, как та, кто гасила твою тьму и ничего не сказала. Меня казнят за то, что стояла рядом и чувствовала твою жажду власти, но не погасила ее. Как я могу не волноваться, когда моя жизнь висит на той же нити, что и твоя? Если ты виновен, то я умру с тобой, не потому что хочу, а потому что клятва связала нас крепче, чем ты думаешь, и твоя тьма станет моей могилой.

Адарис молчит несколько долгих секунд, глядя на меня с этим своим пронизывающим взглядом, в котором мелькает удивление, смешанное с интересом, будто мои слова задели в нем струну, которую он сам не ожидал. Он не усмехается, как обычно, а просто стоит, позволяя тишине растянуться, и я чувствую, как воздух в комнате тяжелеет от этого молчания, от его близости, от того, как его имфирион вдруг тянется ко мне — не жаркий взрыв, а тихий, почти нежный шлейф, который касается меня, как пальцы по коже. Это ощущение неожиданное, мягкое, и я невольно напрягаюсь сильнее, потому что не привыкла к этой тяге, которая не жжет, а манит, заставляя сердце биться чаще.

— Знаешь, Элария, — произносит он наконец, с долгой паузой, голос низкий, почти бархатный. — Мне очень нравится, что ты смеешь говорить со мной так, с этим огнем в глазах, который ты прячешь под хладом. Это завораживает, потому что никто другой не осмеливается, все склоняют головы и молчат, а ты стоишь здесь, обвиняешь меня в отцеубийстве, защищаешь себя своими словами, и выглядишь при этом так красиво, будто готова драться до конца.

Я удивляюсь его словам, моргаю, чувствуя, как тепло разливается по щекам, а его имфирион усиливается и тянется ко мне сильнее, обвивает, как невидимая нить, теплая и настойчивая.

— Никому не позволю поднять лезвие на тебя, — продолжает он, голос становится тверже, глаза темнеют. — Если кто-то посмеет заподозрить меня и потянется к тебе, чтобы использовать как доказательство или наказать за мою вину — это лезвие упадет на него самого медленно и болезненно. Ты моя тень, моя хладница, и я не отдаю свое. Никто не тронет тебя, пока я жив, даже если весь замок повернется против нас.

Я открываю рот, чтобы ответить, но он вдруг хватает меня за талию, резко разворачивает и упирает спиной в рояль. Его тело вжимается в меня, бедра прижимаются к моим с такой силой, что я чувствую его желание, которое вспыхивает мгновенно. Его губы жадно впиваются в мои, словно он хочет выплеснуть в этот поцелуй весь свой накопленный жар, всю тьму, что кипит в нем годами, и забрать взамен мой хлад, высосать его до последней капли, чтобы наконец почувствовать облегчение.

Его язык проникает глубже, настойчиво, требуя ответа, которого я не даю, одна рука сжимает мою талию так сильно, что пальцы впиваются в ткань хартана, почти до кожи, другая скользит вверх по спине, запутывается в волосах у затылка, тянет голову назад, чтобы шея обнажилась, и его губы перемещаются туда.