Книга Ледяное сердце эриды. Зарождение легенды, страница 144 – Цитианка

Теперь я по-настоящему понимаю, о чем говорил Дариан. Закон режет больно, если рука того, кто держит его, не помнит о совести, а власть превращается в кувалду, если забыть, что за каждой ошибкой стоит живой человек.

— Все это, — говорит королева, не поднимая на меня глаз, — следствие правления Ровена. Он правил по закону, забывая о людях, забывая, что власть — это не только право наказывать, но и обязанность защищать. Здесь сидят не преступники, а те, кто просто не подошел под строгие правила, кто оказался не в том месте и не в то время, или просто не сумел понравиться.

— Король Ровен погиб месяц назад. Почему они до сих пор здесь? Почему их не отпустили, если его больше нет?

— Потому что смерть короля не отменяет его решений, — отвечает Лиора, складывая руки перед собой. — Законы продолжают действовать. Приказы остаются в силе. А списки заключенных никто не пересматривает просто так. Чтобы выпустить их, нужно признать, что Ровен ошибался. Нужно собрать Совет, пересмотреть дела, признать чрезмерную жестокость и вернуть людям свободу. А это значит признать, что весь порядок, на котором держался этот дворец, был треснутым.

Она останавливается у камеры с мальчишкой и смотрит на него сверху вниз без жалости, но и без равнодушия, словно видит в нем не одного ребенка, а всех тех, кто оказался здесь по той же причине.

— Но с Дарианом все изменится. Он другой. Если кто и способен изменить Веларрон и сделать так, чтобы здесь больше не сидели за пролитое молоко или за кусок хлеба, то это он. С ним Веларрон перестанет быть местом страха и станет домом для тех, кто здесь живет.

— Вы говорите о Дариане так, будто он единственный, кто может быть справедливым, — отвечаю я. — Но вы забываете, что справедливость — это не только мягкие слова и красивые поступки. Это еще и сила идти против старого порядка.

— Вот именно. И Дариан способен на это, — Лиора кивает. — Он умеет ломать систему не кулаком, а решением. Он понимает, что иногда нужно быть жестким, но никогда — жестоким.

Она делает паузу, позволяя словам осесть, и в этом молчании слышно, как где-то капает вода и тихо трещит факел.

— А теперь скажи мне честно, Элария, — она склоняет голову и смотрит прямо на меня. — Ты правда думаешь, что Адарис, получив корону, станет мягче?

Я не отвечаю.

— Он силен, — продолжает она, будто размышляет вслух. — Он смел, решителен и привык решать все напрямую. Он привык отвечать ударом на удар. И это делало его незаменимым, пока он был оружием.

Королева подходит ближе и останавливается у решетки, за которой сидит мальчишка, по-прежнему не поднимая головы.

— Но король — это не оружие, Элария. Король — это тот, кто умеет остановить удар, даже когда имеет право его нанести.

Я просыпаюсь от того, что в комнате непривычно тихо и пусто, и сначала кажется, что просто слишком рано — солнце еще не пробилось сквозь плотные шторы, воздух прохладный и неподвижный. Рука скользит по кровати, находит смятую простыню, холодную подушку, и этого хватает, чтобы понять, что Адарис уже встал. Сегодня праздник и наверное, он ушел раньше, чтобы все проверить. Шумно выдыхаю в подушку, ловя себя на слабом, упрямом разочаровании от того, что он не разбудил меня и почти сразу приходит спокойное осознание, что за последнее время я слишком привыкла к его присутствию, к тому что просыпаюсь не одна, и даже вчерашний разговор с королевой не меняет этого. Мне плевать на ее угрозы и предупреждения, потому что я уже сделала свой выбор и знаю, на чьей стороне стою. Моя сторона здесь, рядом с Адарисом, даже если впереди бал, наше слияние и все, что за этим последует.