Книга Развод. Цена многодетного счастья, страница 105 – Ира Орлова, Виктория Ким

Кажется, будто я потеряла его, как потеряла Сергея, только с Димой это больнее, потому что он мой сын, моя кровь, а я не могу до него достучаться.

— Дима, ну пожалуйста, — говорю я в пустоту, зная, что он не услышит, но не могу остановиться. — Хоть слово скажи. Я же вижу, что тебе плохо.

Тишина. Только гул холодильника из кухни да далёкий шум машин за окном. Я пробовала всё — и мягко спрашивать, сидя на краю его кровати, пока он играет в телефон, и строго требовать: «Дима, хватит молчать, говори, что происходит!» Пробовала просто сидеть рядом, молчать вместе с ним, надеясь, что он сам заговорит.

Он уходит в себя, как в крепость, а я остаюсь снаружи, стучу в ворота и не знаю, откроет ли он их когда-нибудь. Может, он винит меня за то, что я не прогнала Сергея сразу? Или за то, что не смогла удержать отца дома? Я не знаю, и это незнание — как яд, который медленно меня травит.

Вздыхаю, глубоко, до боли в рёбрах, и иду на кухню. Надо что-то делать, хоть руки занять, чтобы не сойти с ума от этих мыслей, которые крутятся, как белки в колесе.

Только начинаю лепить котлеты, и в этот момент входная дверь хлопает так, что я вздрагиваю. Слышу голоса — знакомые, но неожиданные. Сергей. Соня. И… Нина Петровна? Я замираю. Что она тут делает? Она не приезжала больше года. И вдруг — вот так, без звонка, без предупреждения? Вытираю руки полотенцем, и выхожу в коридор.

Вижу их: Соня тянется ко мне, Сергей стоит с виноватым видом, а Нина — невысокая, с ярким шарфом и глазами, в которых буря, — смотрит на меня так, будто я её дочь, которую она не видела сто лет.

— Мира! — она бросается ко мне, обнимает так крепко, что я чуть не задыхаюсь. Её пальто пахнет морозом и чем-то сладким, как её пироги. — Девочка моя, сколько ж я тебя не видела!

— Нина Петровна, — выдыхаю я, пытаясь улыбнуться. — Вы как тут? Откуда?

Она отстраняется, держит меня за плечи, смотрит в глаза, и я вижу, как её взгляд теплеет, но тут же темнеет, когда она переводит его на Сергея. Её губы сжимаются в тонкую линию, и я знаю этот взгляд — сейчас будет разнос.

— А вот этот горе-сын мне всё рассказал, — говорит она, и сарказм в её голосе режет, как нож, острый и безжалостный. — Про свои подвиги поведал. Но это мы потом разберём, не сейчас. А ну, Серёжа, бери Соню и иди с детьми пообщайся! Нам с Мирой поговорить надо, и без твоих ушей тут обойдёмся.

Сергей открывает рот, чтобы что-то сказать, я вижу, как его лицо краснеет, как он хочет возразить, но под её взглядом сникает. Бормочет что-то вроде «хорошо, мам», берёт Соню за руку и уходит. Дверь в детскую закрывается с глухим стуком, и я остаюсь с Ниной в коридоре. Она поворачивается ко мне, кивает на кухню.

— Пошли, Мира, чайник ставь, — говорит она уже тише. — И рассказывай. Всё рассказывай, до последней капли. Я же вижу, что ты еле держишься.

Мы заходим на кухню, я ставлю чайник. Руки дрожат, пальцы не слушаются, и я чуть не роняю крышку, пока наливаю воду. Нина садится за стол, скидывает шарф на спинку стула, смотрит на меня, и в её глазах — не осуждение, а что-то тёплое, настоящее. Я сажусь напротив, сжимаю пальцы в замок, костяшки белеют, и слова начинают литься сами.

— Я не знаю, как всё это выдержала, Нина Петровна, — говорю тихо. — Серёжа ушёл к этой Марине, женщине с ребёнком. Пришёл просто и сказал: «Мира, я устал». Собрал сумку и ушёл. А я осталась одна с детьми. Он даже денег нам не давал. Я работала ночами, мыла подъезды, спала по три часа, а он… он просто ушёл. Жил своей жизнью, детей додумался с ней и ее сыном познакомить. Дима же даже сбежал от него. Я думала поседею, пока его искала. И теперь вернулся, говорит, что ошибся, что хочет всё исправить, но я не могу ему верить. Не могу снова пустить его в сердце, потому что оно и так в дребезги, Нина Петровна.