Книга Развод. Цена многодетного счастья, страница 103 – Ира Орлова, Виктория Ким

— Мам, я… я ошибся, — пытаюсь я оправдаться.

Хочу сказать что-то ещё, объяснить, но слова вязнут, и я знаю, что она всё равно не услышит. Её гнев — это не просто слова, это её боль за Миру, за внуков, за меня, которого она растила и, наверное, надеялась видеть другим.

Она уже не слушает. Хватает сумку, бросает взгляд на Соню, и в её глазах мелькает что-то мягкое, но тут же гаснет под новой волной злости.

— Сонечка, собирайся, поехали, — говорит она, и голос её дрожит от напряжения. — Твой папа накуралесил, а я сейчас поеду разбираться. Серёжа, в машину давай, живо! Шевелись, не стой столбом, как памятник собственной глупости!

— Куда? — ошарашенно спрашиваю я, вставая. Ноги тяжёлые, как будто к полу приклеены, а в голове каша — я не успеваю за её темпом, за её решимостью.

— К тебе домой, куда ещё! — рявкает она, и её голос бьёт, как хлыст. — Будем спасать, что ты там развалил, пока ты, идиот, по Маринам шастал! Мира одна с тремя детьми, а ты решил, что тебе можно в отпуск от семьи сбежать? Такую семью прекрасную угробил! Едем, я сказала, и не смей мне тут глаза отводить!

Я сдаюсь. Мы идём к машине, мама шагает впереди, как генерал на войну, а я плетусь следом, как провинившийся солдат. Она садится впереди, я за руль, и всю дорогу она меня пилит. Это не просто отчитывание — это разнос, полный сарказма, боли и правды, от которой хочется выть. Её слова — как зеркало, в котором я вижу себя, и отражение мне ненавистно.

— Мира — женщина, каких поискать надо! — повторно говорит она, тыча пальцем в воздух. — Умная, красивая, троих детей тебе родила, Сонечку вынянчила, хоть там такие сложности, что не каждый бы потянул! Помню, как она мне звонила, рассказывала, как Соня первый раз на неё посмотрела, как она ночами не спали, искали, что поможет. А ты что? Сбежал к какой-то Марине? Ох, Серёжа, я думала, ты мой сын, а ты — копия своего папаши, только ещё хуже! Он хоть честно ушёл, а ты ещё и врал, поди, Мире в глаза смотрел и врал!

— Я знаю, что виноват, — пытаюсь вставить я, но она перебивает, не давая мне шанса.

— Знает он! — фыркает она. — А Мира знает, каково одной с тремя детьми? Маша, вон, подросток, вся на нервах. Дима молчит, как партизан, в футбол гоняет, а внутри, поди, кавардак — я же вижу, он на тебя похож, весь в себя ушёл. Соня особенная, у нее каждый день — как бой, а ты где был? С этой своей Мариной чаи гонял? Да я бы на месте Миры тебе не то что дверь — окно бы не открыла, а ещё и шваброй бы добавила, чтоб мозги на место встали! Ты хоть понимаешь, что натворил? Она же не железная, Серёжа, она живая! Я её сколько раз видела — глаза усталые, круги под ними, как тени, а всё равно улыбалась, ради детей, ради тебя, дурака, который этого не ценил!

Я молчу, сжимаю руль так, что костяшки белеют, а её слова бьют по больному. Она права, и от этого тошно, до рвоты тошно. Мира держалась, пока я сбегал от всего — от Сониного диагноза, который я боялся даже вслух назвать, от Машиных срывов, от Диминой тишины, которая резала сильнее крика.

Думал, что с Мариной будет легче — никаких врачей, никаких истерик, просто тишина и её сын, который смотрел на меня, как на героя. Легче было, пока я не понял, что потерял. А потерял я всё — семью, дом, себя.

— Кто такая вообще эта Марина? — продолжает Нина, и голос её становится ядовитым, как змеиный укус. — Продавщица из ларька с накрашенными губами? Секретарша с длинными ногами, что тебе кофе носила? Или просто дура, которая на чужое позарилась, пока ты свою жену в одиночестве оставил? Ты хоть думал, что с детьми будет, когда к ней побежал? Или в голове только ветер гулял, да бабочки порхали? Я тебя не таким растила, Серёжа, ночами не спала, когда ты с температурой лежал, а ты вот так — взял и плюнул на всё… На все, что Мира для тебя сделала!