Книга Развод. Цена многодетного счастья, страница 107 – Ира Орлова, Виктория Ким

Она делает паузу, смотрит на меня, и я вижу, как слеза всё-таки срывается, катится по её щеке, но она не вытирает её, будто не замечает. Потом наклоняется ближе, кладёт руку на мою, её пальцы тёплые, чуть шершавые, и говорит:

— Ты сильная, Мира, сильнее, чем я была. Ты детей тянешь, как львица, зубами и когтями, через боль, через слёзы, а я… я сына своего не уберегла от этой слабости, от этого эгоизма, что он в себе носит. Он тебя предал, и я зла на него так, что руки чешутся его выпороть, как в детстве, чтоб очнулся наконец. Но ты не бойся, слышишь? Ты не одна, я тут, рядом, и я тебя не брошу, как бы он ни накосячил. А простить его или нет — ты сама решай. Я тебе не скажу, как правильно, потому что сама не знаю — непрощение мне счастья не принесло, но и прощение не всегда спасает. Решай ради себя, Мира, не ради детей, не ради Серёжи, а ради того, чтобы тебе дышалось легче. Ты столько лет была скалой, держала их всех, а скалы тоже устают, тоже крошатся под ветром. Дай себе право хоть раз почувствовать, что ты не только мать, но и женщина, которая имеет право быть счастливой.

Я молчу, чувствуя, как её слова обнимают меня, как тёплое одеяло, которого мне так не хватало. Они не убирают боль, но дают ей место, дают мне право её чувствовать. Её жизнь — не идеал, не сказка с моралью, а просто жизнь, полная ошибок, сомнений и любви, и это делает её ближе ко мне. Я смотрю на неё, на эти морщины, что вырезала боль, на эти слёзы, что она не прячет, и понимаю, что она не судит меня, не учит, а просто делится. И это — как луч света в темноте, в которой я жила слишком долго.

Нина Петровна смотрит на меня, вытирает слёзы рукавом и хлопает ладонью по столу, будто ставит точку в нашем разговоре.

— Ладно, Мира, хватит сырость разводить, — говорит она, и в голосе снова пробивается её привычная резкость. — Давай ужин готовить. Где у тебя картошка? Котлеты твои доделаем, а то дети голодные небось.

Я киваю, чувствуя, как её присутствие разгоняет тяжесть в груди. Она закатывает рукава кофты и сразу берётся чистить картошку, орудуя ножом так ловко, будто всю жизнь только этим и занималась. Я леплю котлеты, а она между делом рассказывает, как в молодости готовила для Серёжи суп из одной морковки и половины луковицы, когда денег не хватало. Её голос звучит ровно, но я слышу в нём нотки гордости — не за себя, а за то, что выстояла.

Доготавливаем уже молча, только нож стучит по доске да котлеты шипят на сковороде, и это молчание — как передышка, которой у меня давно не было.

Дверь хлопает снова — это Маша вернулась из кино. Я слышу её голос ещё из коридора:

— Мам, там такой фильм был, я чуть не уснула! — и она влетает на кухню, растрёпанная. Увидев Нину Петровну, она замирает, а потом бросается к ней с криком: — Бабуля! Ты когда приехала? Почему не сказала?

Нина смеётся, обнимает её, чуть не выронив картофелину, и я вижу, как Маша светится — впервые за недели её глаза не злые, а живые. Она тараторит про фильм, про то, как героиня всех спасла, а свекровь слушает и подшучивает над ней.

Маша хихикает, но, когда Сергей выходит из детской с Соней на руках, её улыбка тускнеет. Она бросает на него короткий взгляд, сжимает губы, но при бабушке сдерживается, только бурчит: